К звездам.

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т е р н о в с к и й  С е р г е й  Н и к о л а е в и ч, русский ученый, уехавший за границу. Директор обсерватории. Знаменит; член многих академий и ученых обществ. Пятьдесят шесть лет, но на вид кажется моложе. Движения плавные, спокойные и очень точные; так же сдержан и точен в жестикуляции — ничего лишнего. Вежлив, внимателен, но от всего этого отдает холодом.

Т е р н о в с к а я  И н н а  А л е к с а н д р о в н а, жена его, тех же почти лет.

 

Дети Терновских:

Н и к о л а й, 27 лет.

А н н а, 25 лет. Красива и суха, одета не к лицу.

П е т я, 18 лет. Бледный, изящный, хрупкий; черные вьющиеся волосы; белый отложной воротник.

 

В е р х о в ц е в  В а л е н т и н  А л е к с е е в и ч, муж Анны. Лет 30. Рыжий. Самоуверен, повелителен, насмешлив. Иногда груб. Инженер.

М а р у с я, невеста Николая, 20 лет. Красивая.

 

Ассистенты Терновского:

П о л л а к. Сухой, высокий, с большим лысым черепом, корректный. 32 года. Механичен. Курит сигары.

Л у н ц  И о с и ф  А б р а м о в и ч. Еврей, 28 лет. Привычка обращаться с точными инструментами придает движениям сдержанность и точность; но при волнении Лунц не выдерживает и жестикулирует со страстностью южанина-семита.

Ж и т о в  В а с и л и й  В а с и л ь е в и ч. Неопределенного возраста. Велик, волосат, медведеобразен. Всегда сидит. Своеобразно красив.

 

Т р е й ч, рабочий, 30 лет. Черный, худощавый, очень красивый, сильно изогнутые брови; дальнозорок. Прост, серьезен, несловоохотлив.

Ш м и д т. Молод. Маленького роста; мелкие, но правильные черты лица; одет тщательно; говорит тонким голосом. Имеет вид незначительный.

М и н н а, служанка.

Ф р а н ц, слуга.

С т а р у х а.

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Обсерватория в горах. Поздний вечер. Сцена представляет две комнаты; первая — нечто вроде столовой, большая, с белыми толстыми стенами; у окон, за которыми мечется во тьме что-то белое, очень широкие подоконники; огромный камин, в котором горят поленья. Убранство простое, строгое, отсутствие мягкой мебели и занавесок. Несколько гравюр: портреты астрономов, волхвы, приведенные звездою ко Христу. Лестница вверх, в библиотеку и кабинет Терновского. Задняя комната — обширный рабочий кабинет, в общем похожий на первую комнату, но без камина. Несколько столов. Фотографии звезд и лунной поверхности, некоторые простейшие инструменты. Сидит за работой ассистент Терновского — П о л л а к. В передней комнате И н н а  А л е к с а н д р о в н а  и  Ж и т о в  разговаривают; П е т я  читает; Л у н ц  ходит взад и вперед. У очага к у х а р к а – н е м к а  готовит кофе. За окнами свист и вой горной вьюги. Потрескивают дрова в камине. Равномерно звонит колокол, сзывая заблудившихся.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Звонит, звонит, а все без толку. За четыре дня хоть бы кто пришел. Сидишь, сидишь, да и подумаешь: уж живы ли там люди-то?

П е т я (отрываясь). А кому прийти? Кто пойдет сюда?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, мало ли кто! Снизу может кто прийти...

П е т я. Не до того им, чтобы по горам лазить.

Ж и т о в. Да, положение затруднительное. Дороги нет — как в осажденном городе, ни оттуда, ни отсюда.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Денька через два и есть нечего будет.

Ж и т о в. Так посидим.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вам-то хорошо говорить, Василий Васильевич,— вы, как медведь, своим жиром неделю сыты будете,— а что мне с Сергеем Николаевичем делать?

Ж и т о в. А вы ему запас сделайте, мы и так обойдемся. Лунц, а Лунц, вы бы сели!

 

Л у н ц  не отвечает, ходит.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну и сторонка! Постойте, словно постучал кто. Постойте-ка! (Прислушивается.) Нет, показалось. Какая метель, у нас такой не бывает.

Ж и т о в. Бывает... в степи.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. В степи не жила... не знаю. Как бьет в окна!

П е т я. Ты напрасно ждешь, мама,— никто не придет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А может?.. (Пауза.) Газеты старые почитать, что ли... да уж читаны-перечитаны. Иосиф Абрамыч, вы ничего новенького не слыхали?

Л у н ц (останавливаясь). Откуда же я могу услышать? Как вы странно спрашиваете. Ведь это же невозможно, ей-богу. Откуда я могу услышать, сами посудите. Странно!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну-ну, я—так, не сердитесь. Душа кровью обливается, как подумаешь, что там делается! Господи!

Ж и т о в. Дерутся.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Дерутся! Вам-то легко говорить, Василий Васильевич, у вас там никого своих нету, а у меня ведь дети! И ничего-то не знаешь, как в лесу... да какое — в лесу! В лесу хоть птица пролетит, заяц пробежит, а тут...

Л у н ц (на ходу). Может быть, там уже полная победа. Может быть, там уже новый мир — на развалинах старого.

Ж и т о в. Не думаю. Непохоже было.

П е т я. Почему это не думаете? Вы читали, что министерство подало в отставку, что весь город в баррикадах, что пролетариат уже овладел ратушей? А за пять дней что могло произойти!

Ж и т о в. Ну, может быть, не знаю. Лунц, вы бы сели. По моему расчету, вы за эти дни верст двести сделали.

Л у н ц. Отстаньте! Я вам не мешаю, и вы мне не мешайте. Как это некультурно: врываться в чужую жизнь. Я же не говорю вам: Житов, не дремлите по целым часам, вы уже проспали вечность. Я не говорю!

 

П е т я  подходит к  Л у н ц у  и тихо разговаривает с ним о чем-то. Ходят рядом, изредка обмениваясь словами.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (тихо Житову). Экий недотрога! Ну что же, Василий Васильевич, выпьем кофейку, что ли, с горя...

Ж и т о в. Я бы чаю выпил.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Сказал! Я бы и сама, батюшка, чайку бы выпила, да где его возьмешь. С малиновым вареньем бы — хорошо.

Ж и т о в. А я так — вприкуску.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да что уж! Вы вот что скажите, Василий Васильевич,— ко всему я тут привыкла, ну ко всему — и к горам этим, и к безлюдью, а вот березку позабыть не могу. Как подумаю, как вспомню — так часа два плачу, как угорелая. У нас в имении усадьба на горке стояла, а вокруг березовая роща — какая роща! После дождя такой, бывало, подымется запах, что... что... (Утирает глаза.)

Ж и т о в. А вы бы взяли да и съездили в Россию месяца на два.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А с кем же я его оставлю? Он тоже меня сколько раз уговаривал,— да разве это можно! Ну вдруг заболеет? — года у меня с ним не маленькие.

Ж и т о в. Я останусь.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Нет, нет, и не говорите. Нету березки, и не надо,— ведь я к слову сказала. Нет, нет. Тут тоже хорошо. Вот весна идет...

Ж и т о в. А если б его в Сибирь услали? Поехали б?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А почему ж не поехать? И в Сибири люди живут. Эка!

Ж и т о в. Вы славная, И н н а  А л е к с а н д р о в н а.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (нежно). А ты глупый,—разве старухам такие вещи говорят? А и вправду, Василий Васильевич, отчего бы вам не жениться? Жили бы тут да поживали, как мы вот с Сергеем Николаевичем.

Ж и т о в. Нет, куда мне... Человек я непоседливый.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (смеясь). То-то, похоже.

Ж и т о в. Нет, верно. Нынче здесь, а завтра там. Я и астрономию скоро брошу. Я ведь в Австралии еще не был.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А туда зачем?

Ж и т о в. Да так. Посмотреть, как люди живут.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да ведь у вас, Василий Васильевич, и денег-то нет. Это тому хорошо путешествовать, у кого есть деньги.

Ж и т о в. Да я не путешествовать, я так. Поступлю на железную дорогу или на завод.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Из астрономов-то?

Ж и т о в. Что же, этому легко научиться. Я механику знаю. Мне немного надо, я человек неизбалованный.

 

Пауза. Свист вьюги сильнее.

 

П е т я. Мама, а папа где? работает?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да... просил не мешать ему.

П е т я (пожимая плечами). Как он может работать в такое время! Не понимаю.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А так и может. Что же, лучше, если он вот так метаться будет? Вон Поллак тоже работает.

П е т я. Ну, П о л л а к... Про него я уж не говорю. П о л л а к. (Тихо говорит с Лунцем.)

Ж и т о в. Поллак человек талантливый, он через пять лет знаменитостью будет. Энергичный человек.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а  смеется.

 

Чего вы смеетесь, разве не правда?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да нет, я не тому. Очень он чудак,— иной раз и нехорошо, а не удержишься... Он на какой-то инструмент похож,— какой у вас есть инструмент вроде него?

Ж и т о в. Не знаю.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Астролябия, кажется.

Ж и т о в. Не знаю. А как вот можете вы смеяться, удивляюсь я.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (вздыхает). Без смеха нельзя, только смехом иногда и спасаешься. Вот тоже расскажу я вам. Ехали мы тогда из России с детьми, со скарбом... дела были плохие, на билеты денег хватило, да и все тут. И как это случилось, до сих пор понять не могу — потеряла я билеты. Никогда ничего не теряла, а тут...

Ж и т о в. Где же это, в России?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Если бы в России, а то за границей уже. Сидим мы на какой-то австрийской станции... дети, чемоданы, подушки... взглянула я на эти подушки да как захохочу! Ей-богу! Сейчас смешно вспомнить.

Ж и т о в. А скажите, Инна Александровна, я до сих пор толком не разберусь: за что Сергей Николаевич выслан из России?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да его не высылали, сам уехал. Поссорился с начальством. Бумагу какую-то скверную заставляли его подписать, а он не стал, а потом министру дерзостей наговорил. Ну и уехали, а тут предложили ему эту обсерваторию,— вот двенадцать лет на камнях и живем.

Ж и т о в. Значит, он может вернуться, если захочет?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да зачем? В России, вы знаете, таких обсерваторий нет.

Ж и т о в. А березка-то!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну вот, пустяки какие! Постойте, кто-то стучит.

 

Вой метели.

 

Ж и т о в. Нет. Показалось.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А все-таки... Минна, голубушка, сходите узнайте, будто приехал кто. Этот колокол всю душу вымотает. Все кажется, словно идет кто или едет. Слышите?

 

Вой метели, звук колокола.

 

Ж и т о в. Эти мартовские бури всегда самые свирепые. Внизу весна, а у нас зима настоящая. Миндаль уже отцвел, пожалуй.

Минна. Никого нет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что там делается! Что там делается! Главное, я за Коленьку боюсь. Ведь он такой, он ни на что не смотрит: ружья не ружья, пушки не пушки. Господи! Я и подумать об этом не могу! Хоть бы весточка какая, а то четыре дня — как в могиле.

Ж и т о в. Ну, обойдется, скоро все узнаете. Барометр поднимается.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А главное, будь бы за свое дело дрался. А то и люди чужие, и страна чужая,— ну какое ему дело!

П е т я (горячо). Николай — рыцарь. Он за всех угнетенных, кто бы они ни были. Все люди одинаковы, и чья бы страна ни была, все равно.

Л у н ц. Чужие! Страна, государство — не понимаю я этого. Что значит — чужие, государство? Вот это разделение и создает рабов, потому что когда в одном доме грабят, то в другом сидят спокойно, в одном доме убивают, то в другом говорят: это нас не касается. Свои! Чужие! Я вот еврей, а у меня своей страны нет — так, значит, я всем чужой? Нет, я всем свой, да... (Ходит.) Да!

П е т я. Конечно. Это узость — разбивать землю на какие-то участки.

Л у н ц (ходит). Да. Только и слышишь—свои, чужие! Негры, жиды!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, вы опять на свое повернули. Как не стыдно! Разве я что-нибудь говорю? Разве я говорю, что Коленька плохо делает? Сама ж я посылала: поезжай, голубчик, поскорее, а то здесь еще больше ты измучишься. Господи, Коля-то да нехорошо,— я о том, что сердце у меня изболелось. Ведь я неделю в такой муке живу, в такой муке... Вы ночь-то спите, а я глаз не смыкаю, все слушаю, слушаю: вьюга да колокол, колокол да вьюга. Плачет, хоронит кого-то... нет, не увижу я Колюшки!

 

Вьюга, колокол.

 

П е т я (ласково). Ну, успокойся, мамочка, все обойдется. Он не один там,— почему непременно с ним что-нибудь случится? Успокойся.

Ж и т о в. Не говоря уже о том, что с ним Маруся и Анна Сергеевна с мужем. Все-таки поберегут. Да и так, вы знаете, как его любят все,— у него теперь свита как у генерала, даром пропасть не дадут.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Знаю, знаю, да что поделаешь! Но только про Марусю вы мне не говорите. Анна — женщина благоразумная, а Маруся — та сама вперед полезет. Знаю ее.

П е т я. А ты чего, мама, хотела бы? Чтоб Маруся пряталась?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Опять... Да деритесь себе сколько хотите, разве я что говорю? Только не успокаивайте меня: сама знаю, что знаю, не маленькая. Как помоложе была, сама с волками дралась. Вот что!

Ж и т о в. С волками? Вот вы какая, не ожидал. Как же это вы так?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да пустяки. Раз ночью зимой ехала одна на лошади, на меня и напали. Отстрелялась. А меня они и дразнят до сих пор.

Ж и т о в. А вы и стрелять умеете?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Чему, Василий Васильевич, при такой жизни не научишься. Я с Сергеем Николаевичем в Туркестан ездила на экспедицию, так полторы тысячи верст верхом сделала, по-мужски. Мало ли бывало! Тонула раз, два раза горела... (Тихо.) Только скажу вам, Василий Васильевич,— нет ничего страшнее в мире, как болезнь детей. Раз, тоже в экспедиции, у Колюшки жаба открылась. Ни доктора, ни лекарств, до ближнего жилья верст пятьдесят, а то и больше. Выбежала я из палатки да как брякнулась о землю... вспомнить страшно. Ведь у меня двое детей умерло, вы знаете. Один на седьмом году, Сереженька, другой еще грудным. Анюта раз при смерти была, да что вспоминать... Тяжелая наша материнская доля, Василий Васильевич... Благодарение еще богу, что дети хорошие вышли.

Ж и т о в. Да, Николай Сергеевич у вас удивительный человек.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Коля-то! Сколько я перевидала людей, а такой души еще не встречала. Вот говорила я — чужое дело, сразу видно, что эгоистка... а Коля: если увидит он, что лев разоряет муравьиную кучу, так он один с голыми руками на льва пойдет. Вот он какой! Что-то там делается! Что-то делается!..

Ж и т о в. Если бы мне не так хотелось в Австралию...

П о л л а к (входит). У вас не найдется, уважаемая Инна Александровна, чашки черного кофе?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Как же не найдется? Найдется! Минна! (Идет.)

Ж и т о в. Ну, как дела, коллега?

П о л л а к. Хорошо. А вы что же ничего не делаете?

Ж и т о в. Погода... Какая тут работа! Да и события такие...

П о л л а к. А не русская лень?

Ж и т о в. Может быть, и лень. Кто знает?

П о л л а к. Нехорошо, дорогой товарищ. Лунц, вы произвели вычисления, которые поручил вам Сергей Николаевич?

Л у н ц (резко). Нет.

П о л л а к. Напрасно.

Л у н ц. Напрасно, не напрасно, это вас не касается. Вы такой же ассистент, как и я, и не имеете права делать мне замечания. Да.

П о л л а к (отворачивается, пожимая плечами). Скажите, Житов, чтобы кофе мне подали туда.

Ж и т о в. Ладно. А над чем сейчас работает Сергей Николаевич? Я как-то отошел от дела за это время.

П о л л а к. О, у него такая работа! Я сам могу много работать, но я удивляюсь настойчивости Сергея Николаевича, силе его мозга. Трение, это возмутительное трение, отсутствует в нем, как в наших инструментах. И работает он с правильностью часового механизма: я убежден, что в его вычислениях за тридцать лет нельзя найти ни одной ошибки.

Л у н ц (прислушиваясь). Он не только работник, он—талант.

П о л л а к. Совершенно верно. У него числа и цифры—живые и движутся, как солдаты.

Л у н ц. Вы все сводите к дисциплине. Какая юнкерская поэзия!

П о л л а к. Без дисциплины нет победы, дорогой Лунц.

Ж и т о в. Верно!

Л у н ц. Я о нем думаю лучше, чем вы. Я думаю, что он видит вечность, видит, как мы вот эти стены. Да!

П о л л а к. Я не возражаю. У вас нет сведений, кончилась эта революция или нет?

Ж и т о в. Какие тут сведения! Слышите, что на дворе делается?

П о л л а к. Я упустил это обстоятельство из виду.

П е т я. По последним газетам...

П о л л а к. Нет, нет. Вы мне скажите, когда все это кончится. Я не хочу входить в подробности.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (входит). Нет никого. Выходила сама посмотреть — пустыня.

П о л л а к. Так я попрошу вас, уважаемая Инна Александровна, дать мне кофе туда.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Хорошо, хорошо, работайте. Сейчас работа — это прямо счастье.

 

П о л л а к  уходит во вторую комнату.

 

П е т я. А я думаю, что бывают минуты, когда работать над чем-нибудь нечестно.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Петя, Петя!

П е т я. Я не могу! Отчего вы не пускаете меня туда? Я тут с ума схожу, в этой дыре!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Петечка, голубчик, ведь тебе восемнадцати лет еще нету.

П е т я. Николай в девятнадцать лет в тюрьме уже сидел!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну что же тут хорошего?

П е т я. Он работал!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ах, господи, ну поговори с отцом... как он скажет, так и будет.

П е т я. Он говорит: ступай.

Ж и т о в. За чем же дело стало?

П е т я. Я не знаю, я не могу. Там такая великая борьба, а я... Я не могу, я не могу! (Уходит.)

Л у н ц. Петя опять нервничает. Вы, Инна Александровна, занялись бы им. (Идет вслед за Петей.)

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну что же я поделаю? Боже мой, боже мой!

Ж и т о в. Ничего, пройдет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Нежный он такой, совсем как девочка... ну куда ему! И что с ним в эти дни сделалось! А тут еще этот Лунц: нужно бы успокоить, а он...

Ж и т о в. Ну, у Лунца у самого, того и гляди, истерика сделается.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вижу уж. Спасибо вы, Василий Васильевич, еще спокойны, а то хоть ложись в гроб да помирай.

Ж и т о в. Ну, я-то что. Я всегда спокоен, у меня уж характер такой. Иной раз и рад бы поволноваться, да не выходит.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Хороший характер.

Ж и т о в. Не знаю. Удобный, конечно, характер. Жаль вот только, что газет нету: люблю почитать, как люди там волнуются.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А вы знаете, что у Лунца четыре года назад, когда он тут, за границей, еще студентом был, родителей убили? Во время еврейского погрома...

Ж и т о в. Знаю, слыхал.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Он сам об этом никогда не говорит, не выносит. Несчастный молодой человек... я иногда на него без слез смотреть не могу. Опять стучит?

Ж и т о в. Нет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. В третьем году в такую погоду разносчик к нам попал. Чуть живой. А оттаял — сейчас же торговать начал.

Ж и т о в. Вот и я разносчиком в Австралию пойду.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да ведь вы английского не знаете.

Ж и т о в. Немного знаю. В Калифорнии научился.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, а я все-таки газеты почитаю. Ни о чем другом думать не могу. И вы бы почитали что-нибудь, Василий Васильевич.

Ж и т о в. Не хочется. Я у камина посижу.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а  надевает очки и разбирает газеты; Ж и т о в  садится у камина. П о л л а к работает. Вьюга, колокол.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что-то мой Сергей Николаевич? Я уж его два дня не видала: и пьет и ест там. И входить не велел.

Ж и т о в. М-да.

 

Пауза.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (читает). Какие ужасы! Что это такое пулеметы, Василий Васильевич?

Ж и т о в. Это такая пушка особенная.

 

Пауза. М и н н а  приносит П о л л а к у  кофе.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Взяла бы я сама пулемет, да их бы...

Ж и т о в. М-да. Штука серьезная.

 

Пауза.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Как воет! Читать нельзя. А мне вас жалко будет, Василий Васильевич, если вы в Австралию уедете. Не ездите, а?

Ж и т о в. Невозможно. Непоседливый я человек. Мне бы, Инна Александровна, хотелось всю землю кругом ощупать — какая она. Из Австралии я в Индию поеду, я еще тигров на свободе не видал.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А зачем они вам понадобились?

Ж и т о в. Не знаю. Я, Инна Александровна, смотреть люблю. Как все это вообще. У нас в деревне бугор был, так я, мальчишкой еще, по целым дням сидел, смотрел все. Я и астрономией-то занялся, чтобы смотреть, а вычислять не люблю: не все ли равно, двадцать миллионов миль или тридцать. И разговаривать я тоже не люблю.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну-ну, не буду. Смотрите себе.

 

Пауза. Вьюга. Колокол.

 

Ж и т о в (не оборачиваясь). А вы и в Канаду с Сергеем Николаевичем поедете? На затмение?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А? В Канаду? Поеду. Как же он без меня?

Ж и т о в. Тяжело будет. Далеко.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Пустяки. Только бы тут все обошлось. Господи, господи, подумать страшно!

 

Молчание. Вьюга. Колокол.

 

Василий Васильевич!

Ж и т о в. Что?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вы слышите?

Ж и т о в. Нет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Опять что-то показалось.

 

Пауза.

 

Василий Васильевич, вы слышите?

Ж и т о в. Ну?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Выстрел был.

Ж и т о в. Откуда тут выстрел? Просто— галлюцинация слуха.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А я так ясно слышала.

 

Пауза. Далекий выстрел.

 

Ж и т о в. Эге! Стреляют!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (бежит). Минна, Минна! Франц!

 

Житов медленно поднимается. Второй выстрел, ближе. Быстро проходят П е т я  и  Л у н ц.

 

П е т я. Что это?

Л у н ц. Не знаю. Идем!

 

Ж и т о в слушает у окна. П о л л а к  поворачивает голову, смотрит на пустую комнату и снова работает. Где-то хлопает дверь; собачий лай.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (входит). Послала людей с Вулканом. Вероятно, кто-нибудь заблудился.

Ж и т о в. А колокол?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ветер оттуда. Вы слышали, как ясны выстрелы?

П о л л а к (входит). Я ничем не могу быть полезен?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Пока нет. Нужно приготовить горячего.

 

Хлопает снова дверь. Слышен говор. В сопровождении всех входят закутанные и запорошенные снегом А н н а  и  Т р е й ч  и вносят  В е р х о в ц е в а.

 

(На пороге.) Что это? Анна?

А н н а (снимая платок). Мама, поскорее чего-нибудь горячего. Мы чуть живы. Я боюсь, что Валентин отморозил себе что-нибудь. Скорее! (В полуобморочном состоянии падает на стул.)

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (быстро подходит к принесенному). Валентин! Что такое?

Т р е й ч. Он ранен.

В е р х о в ц е в (слабо). Не... беспокойтесь, теща, неважно... ноги...

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А это кто?

Т р е й ч. Друг.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (осматривается с диким ужасом вокруг). А Коля?

 

Пауза. П е т я  со слезами бросается к И н н е  А л е к с а н д р о в н е.

 

П е т я. Мамочка, мамочка! Это ничего, ты не пугайся, это ничего.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (слегка отстраняя его. более спокойно). А Коля где?

А н н а (приходя в себя и начиная хлопотать около раненого). Ах, мама! Да ничего особенного, он в тюрьме.

Л у н ц. Значит? Постойте, погодите, я ничего не понимаю. Значит?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. В тюрьме! В какой тюрьме?

А н н а. Ну, господи, как этого не понять. Мы бежали, вот и все... и хотим укрыться здесь.

П о л л а к. Революция кончилась?

Л у н ц. Но я не понимаю. Неужели?..

Т р е й ч. Да. Мы разбиты.

 

Пауза.

 

А н н а. Мама, да распорядись же относительно горячего! Воды, коньяку... Вата у вас есть?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Сейчас все будет. Минна! (Идет.) В тюрьме!..

Ж и т о в. А нужно бы позвать Сергея Николаевича.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Я пошлю за ним.

П о л л а к. Расскажите, пожалуйста, как это случилось... господин...

Т р е й ч. Трейч.

В е р х о в ц е в (слабо). Без Трейча... я бы подох. Анна, да не суетись ты так, я чувствую себя... великолепно.

А н н а. Как мы дошли, я не понимаю! Это такой ужас. Мы сегодня с восьми часов в горах. Целый день. Нас чуть не схватили на границе.

Л у н ц. Я не могу поверить...

П е т я. Валя, что у тебя? Тебе больно?

В е р х о в ц е в. Ноги ободраны... осколком и... голова... немного. Вздор.

Л у н ц. В вас посылали бомбы?

В е р х о в ц е в. Буржуа... защищался... недурно.

А н н а. Валентин, тебе нельзя говорить. Какой это был ужас, какой это был ужас! Бомбы рвали на клочки, убитых тысячи — десятки тысяч. У ратуши я видела гору трупов.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (подходит). А Коля? Расскажите мне про Колю.

А н н а. В сущности, неизвестно, где он.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что? Ты же сказала...

П е т я. И Маруси нет! Вы что-то скрываете. А вот вы говорили, Лунц...

Л у н ц. Петя, Петя! Да разве я думал! Я не могу поверить...

А н н а. Очень нужно скрывать.

Т р е й ч. Успокойтесь, госпожа Терновская. Я убежден, что Николай жив.

А н н а. Вон Трейч расскажет. Он был рядом с Колей на баррикаде.

Т р е й ч. В последний момент, когда баррикада была почти в руках войск, Николая ранили. Он стоял рядом со мной, и я видел, как он упал.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Господи! Опасно? Может быть, убит? Да говорите же!

Т р е й ч. Не думаю, чтобы опасно.

Ф р а н ц (входит). Господин профессор приказали сказать, что сейчас придут.

А н н а. Конечно, чего торопиться!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну-ну! Да говорите же!

Т р е й ч. Кажется, пулевая или картечная рана в плечо. Вначале он был в сознании, но потом впал в беспамятство. Я донес его до переулка, но здесь встретился отряд драгун. Долго я бороться не мог, тем более что я подвергал его опасности расстрела; и я оставил тело им, а сам вернулся к нашим. Теперь, вероятно, он в тюрьме.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (плачет). Колюшка, Колюшка! А мы-то сидим и ничего не знаем. Чуяло мое сердце, чуяло. Ну, не опасно он, скажите? А?

Т р е й ч. Не думаю.

П е т я. А Маруся? Отчего вы ничего не скажете про Марусю? Она убита?

А н н а. Да нет! Валя, хочешь воды с коньяком?

Т р е й ч. Мы видели ее на одну минуту. Она осталась, чтобы разыскать товарища Николая!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ах, Маруська! Молодец, ей-богу! Так и надо, так и надо. Вот скажите, какая девушка! Как вас,— Трейч... хотите коньяку? На вас лица нет. Выпейте, голубчик. Я бы вас поцеловала, да знаю, что ваш брат этого не любит.

Т р е й ч. Сочту за особенную честь.

 

Целуются.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ах ты, Маруська, Маруська! И этот тоже... Минна! (Выходит.)

Л у н ц (почти в безумии). Значит, напрасно?

П о л л а к. По-видимому.

Л у н ц. Значит, напрасно вся эта кровь, эти тысячи жертв, эта беспримерная борьба, эта... эта... Проклятье! Зачем я был здесь? Зачем я не лег там, с моими братьями?

В е р х о в ц е в. Как же... вы хотите, чтобы... буржуа... сразу отдал... свое владычество над землей? Буржуа... не дурак. И лечь еще успеете.

Т р е й ч. Борьба не кончена.

П о л л а к. Вы рабочий, господин Трейч?

Т р е й ч. Рабочий. Кстати: я не сказал госпоже Терновской, так как не хотел тревожить ее напрасно, что Николай, может быть, расстрелян.

П е т я. Расстрелян!

Т р е й ч. Уже по дороге сюда я слыхал, что они расстреливают всех пленных без суда... и раненых также.

П е т я (вздрагивает и закрывает лицо руками). Какой ужас!

Л у н ц. Звери! Они всегда питались человеческой кровью. Они сыты ею по горло.

В е р х о в ц е в. Да... они никогда не были... вегета... рианцами.

Л у н ц. Как можете вы шутить.

А н н а. Валя, ведь тебе же нельзя говорить.

В е р х о в ц е в. Это ободранные... ноги приводят меня в такое... настроение. Я замолчу, Анна, я устал. Мне только... интересно взглянуть... на физиономию звездочета.

Т р е й ч. Тише.

 

Входит И н н а  А л е к с а н д р о в н а.

 

Они борются, и мы, конечно, не можем предписывать им правил борьбы.

Ж и т о в. А вот и Сергей Николаевич.

 

Наверху лестницы показывается  С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  и на ходу бросает.

 

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Что это? Где Николай?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не пугайся, отец. Он ранен, в тюрьме.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (останавливаясь, сверху). Разве там еще убивают? Разве там еще есть тюрьмы?

В е р х о в ц е в (злобно). С неба... свалился.

 

Занавес

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Весеннее ясное утро в горах; небо безоблачно; все залито солнцем. Справа, в глубине, угол здания обсерватории с уходящей вверх башней; середина — двор, по которому проложены асфальтовые дорожки, как в монастырях; двор неровный, опускается вниз, в задней стороне сцены, где низкий каменный забор и ворота. За ним цепь гор, но не выше той, на которой расположена обсерватория. Слева и ближе к авансцене угол дома с каменной верандой над обрывом. Полное отсутствие растительности. Со времени первого действия прошло три недели. В е р х о в ц е в  в кресле на колесах: его возит взад и вперед А н н а. Ж и т о в сидит у стены—греется на солнце. Все одеты по-весеннему, кроме Ж и т о в а, который в одном пиджаке.

 

Ж и т о в (сидит). А то дали бы мне, Анна Сергеевна, я бы повозил.

А н н а. Нет, уж сидите, никого не люблю утруждать. Тебе хорошо, Валя?

В е р х о в ц е в. Хорошо, только за каким чертом вертимся мы здесь, как крысы в крысоловке. Поставь меня рядом с Житовым, я тоже хочу запастись энергией от солнца. Так, хорошо. Приятно!

А н н а. Отчего вы не работаете, Житов?

Ж и т о в. Погода такая.. Я как взыграет весеннее солнце, так уж не могу в комнатах сидеть. Вот погреюсь, погреюсь, да и...

В е р х о в ц е в. Житов, а вы не турок?

Ж и т о в. Нет.

В е р х о в ц е в. А как вам бы шло: сесть этак да на пупок смотреть, или как там...

Ж и т о в. Нет, я не турок.

В е р х о в ц е в. А я вас понимаю: приятно на солнышке. Жалко Николу: ему этого удовольствия не получить. Я знаю эту Штернбергскую тюрьму: в нее не только солнце не заглядывает, в ней и неба-то не видно. Я в ней только месяц просидел, так и то в какой-то сплошной компресс превратился от сырости. Мерзость!

А н н а. Хорошо, что хоть жив. Я была убеждена, что его расстреляли.

В е р х о в ц е в. Погоди, за этим еще дело не станет. Нужно бы разбудить Маруську, узнать все поскорее.

Ж и т о в. Она поздно приехала.

В е р х о в ц е в. Слыхал. Весь дом пением разбудила. Я даже удивился, кто может петь в этом мавзолее. Подумал, уж не Поллак ли новую звезду открыл.

Ж и т о в. Раз поет, значит, все хорошо.

А н н а. Я не понимаю этого: петь, когда все спят.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (показывается на веранде). А Лунц не приходил?

А н н а. Нет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Господи, что же это! Его Сергей Николаевич спрашивает,— ну что я скажу? Разбрелись все, как овцы, один Поллак работает. А Марусечка-то вчера — запела! Как я услышала — дух захватило... Ну, думаю...

В е р х о в ц е в. Разбудите-ка ее, теща.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ни-ни. И не думай. Пусть хоть до вечера спит.

В е р х о в ц е в. Ну, Шмидта этого.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. И Шмидта не стану будить. Человек с дороги, такую радость привез, а я ему поспать не дам! Вот вы этого Лунца пришлите, когда вернется. (Идет и у двери останавливается.) Солнышко-то греет, Василий Васильевич! Как у нас. Я нынче утром в ящик земли насыпала да редиску посеяла. Пусть растет, кое-кому пригодится! (Уходит.)

В е р х о в ц е в. Энергичная старушка. Редиска, хм!

 

Пауза.

 

А н н а. Вы думаете о чем-нибудь, Житов, когда вот так уставитесь?

Ж и т о в. Нет. Зачем думать? Я так смотрю.

В е р х о в ц е в. Врете вы. Как можно не думать,—ну, если не думаете, так вспоминаете что-нибудь.

Ж и т о в. У меня воспоминаний не бывает. А впрочем... хорошо в Нью-Йорке было: жил я в гостинице на самой шумной ихней улице, и балкон у меня был...

В е р х о в ц е в. Ну?

Ж и т о в. Так вот: хорошо очень было. Сидишь и смотришь: как это они там ходят, ездят. Воздушная дорога. Интересно.

А н н а. У американцев высокая культура.

Ж и т о в. Нет, я не об этом. А так, интересно очень.

 

Пауза.

 

А правда, где Лунц?

А н н а. Вчера еще с вечера с Трейчем ушел в горы.

В е р х о в ц е в. На исследования?

Ж и т о в. Исследования?

В е р х о в ц е в. Трейч всегда что-нибудь исследует. Он уже, наверное, исследовал ваш храм Урании и решил, что он может быть превосходным складом для оружия. Теперь он исследует горы: вероятно, ищет места для оружейного завода.

А н н а. Трейч — фантазер.

В е р х о в ц е в. Ну, не совсем. В его фантазиях есть странная черта. При всем иногда явном безумии они как-то осуществляются.

Вообще любопытный малый. Говорит немного, а пропагандировать никто так не умеет, как он. Выражаясь вашим астрономическим языком,—он луну заставит разгореться, как солнце. Откуда его Николай вытащил, не знаю.

П е т я (входит). Добрый день.

В е р х о в ц е в. Что это ты. Петушок, такой хмурый?

П е т я. Так.

А н н а. Ты знаешь? Николай в тюрьме.

П е т я. Знаю, мне мама говорила.

А н н а. Я не понимаю, отчего ты киснешь. Точно уксусу напился — противно смотреть.

П е т я. И не смотри.

Ж и т о в. Петя, поедемте со мной в Австралию.

П е т я. Зачем?

А н н а. Ты, как маленькие дети, все — зачем, зачем? Его вчера в горы зовут, а он: "Зачем?" А зачем ты ешь?

П е т я. Не знаю. Отстань от меня, Анна.

В е р х о в ц е в. Не могу сказать, чтобы ты был чрезмерно вежлив, мой друг. А вот и наши!

 

Показываются забрызганные грязью Т р е й ч  и  Л у н ц.

 

Лунц, вас звездочет спрашивал. Держитесь, влетит вам теперь.

Л у н ц. А ну его к... Виноват, Анна Сергеевна.

А н н а. Можете. Я не из нежных дочерей и присоединяюсь к вашему пожеланию.

П е т я. Как это пошло!

В е р х о в ц е в. Ну, как погуляли, Трейч? Нашли что-нибудь?

Т р е й ч. Местность хорошая.

А н н а. А вы знаете, что Маруся ночью приехала?

Т р е й ч (делая шаг вперед). Ну?! Николай? Николай?

В е р х о в ц е в. Расстрелян. Повешен. Колесован.

А н н а. Да нет—жив, жив!

 

За окном музыка и пение М а р у с и.

 

М а р у с я. "Сижу за решеткой в темнице сырой — вскормленный на воле орел молодой..."

Т р е й ч. Он в тюрьме? Спасен?

М а р у с я. "Мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюет под окном..."

В е р х о в ц е в (поет). "Клюет—и бросает, и смотрит в окно, как будто со мною задумал одно.— Зовет меня взглядом и криком своим — и вымолвить хочет: давай улетим".

М а р у с я (выходит, страстно). "Мы вольные птицы! Пора, брат, пора — туда, где за тучей белеет гора,— туда, где синеют морские края,— туда, где гуляют — лишь ветер да я!"

Т р е й ч. Маруся!

А н н а. Какой неуместный концерт!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (идет сзади, утирая глаза). Орлятки вы мои...

В е р х о в ц е в. Вы, теща, произносите совершенно так же, как: цыплятки вы мои...

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да и цыплятки: вон ты как ощипан, хоть сейчас в суп.

М а р у с я. Анна, здравствуйте! (Трейчу.) Вам—поцелуй!

Т р е й ч (быстро закрывает рукой глаза и тотчас отнимает руку). Я счастлив.

М а р у с я. И всем, и всем. Тебе, инвалид, тоже.

В е р х о в ц е в. Да ты видела его?

М а р у с я. Давай улетим!

Л у н ц. Это даже нехорошо. Все так хотят знать...

М а р у с я. И видела, и все... Да... вот этот господин... этот Шмидт, позвольте представить. Это удивительный господин. Пока он так, служит в банке, но со временем окажет массу услуг для революции. Он страшно похож на шпиона, и он так помог мне... Кланяйтесь, Шмидт.

Ш м и д т. Я очень рад. Добрый день.

М а р у с я. Петя, милый мальчик, отчего ты такой грустный?

В е р х о в ц е в. Это, Маруся, выражаясь скромно,—свинство.

М а р у с я. Ну-ну, калека, не сердись. Разве можно сегодня сердиться? Ну, он в Штернбергской тюрьме...

Г о л о с а. Знаем.

— Знаем.

М а р у с я. Ну — и хотели его расстрелять.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Господи, Колю-то?!

М а р у с я. Успокойтесь, мамочка, ничего этого не будет. А я — графиня Мориц. Родовитая ужасно, но только родовые поместья мои там. (Обводит рукой по воздуху.) А они злы, но страшно глупы.

В е р х о в ц е в. Да, есть-таки.

М а р у с я. Труднее всего было узнать, где он. Они скрывают имена захваченных, чтобы иметь возможность тихонько, без суда — расправиться с ними. Но тут помог мне Шмидт. Шмидт, кланяйтесь.

 

Входит С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он в потертом пальто и маленькой меховой шапочке; приветствуют его почтительно, но холодно.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Отец, ты послушай, что Маруся рассказывает. Они его расстрелять хотели!

М а р у с я. Так вот. Долго рассказывать. Одним словом, я грозила, умоляла, ссылаясь на общественное мнение Европы, на ученый авторитет его отца,— и расправа отложена. И я была в тюрьме...

В е р х о в ц е в. Ну, как он?

М а р у с я (затуманиваясь). Он... немного грустен, но это пройдет, конечно.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А рана?

М а р у с я. Это пустяки. Уже зарубцевалась, он ведь такой крепкий. Но что это за камера: это подвал, погреб, болото — я не знаю, как назвать.

В е р х о в ц е в. Знаю, сиживал.

М а р у с я. Но я подняла такой шум, что его обещали перевести в лучшую. Вам, Сергей Николаевич, он крепко жмет руку, желает успеха в работе и вообще очень интересуется, как у вас...

А н н а. В таком положении — и думать о пустяках.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Милый мальчик! Я очень благодарен ему.

А н н а. Как великодушно!

Л у н ц. Но как же вы-то сами? Как вас не схватили?

М а р у с я. Меня и схватили солдаты—в тот день. Но я так плакала, я так безумно рыдала о больной бабушке, которая ждет меня из магазина, что меня отпустили. Один, правда, слегка ударил прикладом...

Л у н ц. Какая гнусность!

М а р у с я. А у меня под юбкой знамя было. Наше знамя.

В е р х о в ц е в. Оно цело?

М а р у с я. Я приколола его английскими булавками — но какое оно тяжелое! Я привезла его сюда. В этот раз оно заменяло Шмидту фуфайку. Вообще, если бы Шмидт не был такого маленького роста...

В е р х о в ц е в. Он был бы большого. Отчего ты не принесла его сюда? Взглянул бы... Наше знамя! Черт возьми, а?

М а р у с я. Нет, я разверну его, когда мы снова пойдем в битву, Трейч, вы знаете, кто предал нас?

Т р е й ч. Знаю.

Ш м и д т. Изменников и предателей нужно карать смертью.

 

М а р у с я смеется. Т р е й ч слегка улыбается.

 

В е р х о в ц е в. Какой вы, однако, кровожадный, господин Шмидт.

Ш м и д т. Можно убивать электричеством, тогда без крови.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, а Колюшка-то!

М а р у с я. Николай? Ну слушайте. Здесь нет никого? Прислуга у вас? Ну хорошо. Так вот — бежать.

Т р е й ч. Я поеду с вами.

М а р у с я. Нет, Трейч, Коля велел вам оставаться здесь. Вы знаете, как вас ищут.

Т р е й ч. Это не имеет значения.

М а р у с я. Да и не нужно: я уже все устроила, все готово, а вы здесь, Трейч, на границе, займетесь кое-чем. Нужны только деньги — много денег; вместе с Колей бегут один солдат и смотритель. И, конечно, он приедет сюда — это само собой. И я сегодня же еду,— нельзя терять ни минуты.

В е р х о в ц е в. Ловко, Маруся!

М а р у с я. Голубчик, я так счастлива!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (смотрит на Сергея Николаевича). Деньги?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (смотрит на Инну Александровну). А у нас есть деньги? Инна, ты заведуешь этим делом.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (смущенно). Только те три тысячи...

М а р у с я. Нужно пять.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да и те... (Смотрит на Сергея Николаевича, тот молча кивает головой; радостно.) Ну, вот три тысячи и есть. Слава богу!

Ж и т о в (конфузясь). Можно собрать. Вот у меня есть двести рублей.

Л у н ц. Поллак — богатый человек, очень богатый.

А н н а. Неприятно к нему обращаться. Он такой сухарь.

В е р х о в ц е в. Пустое. Вот таких и нужно обдирать! Петя, позови-ка сюда Поллака... скажи — важно, а то не пойдет.

М а р у с я. Ну вот, главное сделано, деньги есть. (Поет.) "Зовет меня взглядом и криком своим — и вымолвить хочет: давай улетим!" Трейч, мне надо с вами поговорить. Какой вы грязный! Где вы были?

 

Уходят.

 

Л у н ц. Какая девушка! Это — солнце! Это вихрь огненных сил! Это Юдифь!

А н н а. Да, слишком много огня. Революция не нуждается в ваших вихрях и взрывах — это, если хотите знать, ремесло, в которое нужно вносить терпение, настойчивость и спокойствие. А эти вихри...

Л у н ц. И для революции нужен талант.

А н н а. Не знаю. Люди уж очень злоупотребляют этим словом — талант. На канате хорошо ломается — талант. На звезды всю жизнь смотрят...

В е р х о в ц е в. Да. А как у вас, уважаемый звездочет, обстоят дела на небе?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Хорошо. А у вас на земле?

В е р х о в ц е в. Довольно скверно, как видите. На земле всегда скверно, уважаемый звездочет, всегда кто-нибудь кого-нибудь душит; кто-то плачет, кто-то кого-то предает... Ноги вот болят. Нам далеко до гармонии небесных сфер.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Там не всегда гармония. Там также бывают катастрофы.

В е р х о в ц е в. Очень жаль... значит, и на небо надежда потеряна. А вы о чем задумались, господин... господин... Шмидт?

Ш м и д т. Я думаю, что всякий человек должен быть сильным.

В е р х о в ц е в. Ого! А вы сильны?

Ш м и д т. К сожалению, нет. Природа при рождении лишила меня некоторых свойств, которые составляют силу. Я очень боюсь крови и...

В е р х о в ц е в. И пауков? Кстати: вы платье готовое покупаете или на заказ?

П о л л а к (подходит). Чем могу служить? Добрый день, господа!

В е р х о в ц е в. Вот что, Поллак: нужны две тысячи... не скажу, чтобы взаймы, потому что едва ли вам их кто отдаст...

П о л л а к. А для какой надобности, смею спросить?

В е р х о в ц е в. Надо устроить бегство Николая Сергеевича. Можете дать?

П о л л а к. С удовольствием.

В е р х о в ц е в. Он...

П о л л а к. Нет, нет, прошу без подробностей. Уважаемый Сергей Николаевич, могу я сегодня воспользоваться вашим рефрактором?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Пожалуйста. Сегодня у меня праздник.

 

Поллак уходит, кланяясь.

 

В е р х о в ц е в. Вот это ученый. Хорош, Сергей Николаевич?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он очень способный.

А н н а (вообще). А для чего существует астрономия?

В е р х о в ц е в. Для календарей, должно быть.

 

М а р у с я  и  Т р е й ч  подходят.

 

М а р у с я. Так вы сделаете это, Трейч... На вас нападают, Сергей Николаевич? Анна так ненавидит астрономию, как будто это ее личный враг.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Я уже привык к этому, Маруся.

А н н а. У меня нет личных врагов, вы это хорошо знаете. А астрономию я не люблю потому, что не понимаю, как люди могут столько времени глазеть на небо, когда на земле все устроено так плохо.

Ж и т о в. Астрономия — торжество разума.

А н н а. По-моему, разум больше бы торжествовал, если бы на земле не было голодных.

М а р у с я. Какие горы! Какое солнце! Как вы можете говорить, спорить, когда так светит солнце!

Л у н ц. Вы как будто против науки, Анна Сергеевна!

А н н а. Не против науки, а против ученых, которые науку делают предлогом, чтобы уклониться от общественных обязанностей.

Ш м и д т. Человек должен говорить: "я хочу", обязанность — это рабство.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не люблю я этих разговоров, и охота людям себе кровь портить. Василий Васильевич... да подымитесь же! Вот что (отводит его к веранде): вы денег-то своих не давайте. Хватит. Поллак — очень великодушный молодой человек и, в случае чего... (Смеется.) А все-таки — астролябия.

Ж и т о в. Как же теперь ваша экспедиция в Канаду, Инна Александровна? Деньги-то?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, достану! Год еще впереди. Я ловка денег доставать. А вы вот что, Василий Васильевич, прошу вас, как друга: нападать они будут на моего старика,— рады, что он молчит,— так вы уж постойте за него, хорошо?

Ж и т о в. Хорошо.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А я пойду. Нужно Колюшке белье приготовить, так хлопот много... (Уходит.)

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (продолжает). Я очень люблю хорошие разговоры. Во всех речах я вижу искорки света, и это так красиво, как Млечный Путь. Очень жаль, что люди большею частью говорят о пустяках.

А н н а. Красивыми словами люди часто отделываются от работы.

В е р х о в ц е в. Вот вы очень спокойный человек, Сергей Николаевич, вы даже неспособны, кажется, обижаться,— а случалось ли вам когда-нибудь плакать? Я, конечно, беру не тот счастливый возраст, когда вы путешествовали без штанов, а вот теперь?..

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. О да! Я очень слезлив.

В е р х о в ц е в. Вот как!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Когда я увидел комету Биелу, предсказанную Галлеем, я заплакал.

В е р х о в ц е в. Причина уважительная, хотя для меня и не совсем понятная. А вы ее понимаете, господа?

Л у н ц. Да, конечно. Ведь Галлей мог ошибаться.

В е р х о в ц е в. Что же, тогда нужно было бы рвать волосы от отчаяния?

М а р у с я. Вы преувеличиваете, Валентин.

А н н а. А когда сына чуть не расстреляли, он остался совершенно спокоен.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. В мире каждую секунду умирает по человеку, а во всей вселенной, вероятно, каждую секунду разрушается целый мир. Как же я могу плакать и приходить в отчаяние из-за смерти одного человека?

В е р х о в ц е в. Так, Шмидт, не правда ли, это очень сильно, как раз по-вашему? Так что, если Николаю не удастся бежать, и его...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Конечно, это будет очень грустно, но...

М а р у с я. Не шутите так, С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Мне больно, когда я слышу такие шутки.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да я и не шучу, милая Маруся. Вообще я никогда не умел шутить, хотя очень люблю, когда шутят другие, например Валентин.

В е р х о в ц е в. Благодарю вас.

Ж и т о в. Это правда, Сергей Николаевич никогда не шутит.

М а р у с я (затуманиваясь). Тем хуже.

В е р х о в ц е в. Что значит—заткнуть уши астрономической ватой! Хорошо, спокойно. Пусть весь мир взвоет, как собака...

Л у н ц. Когда молодой Будда увидел голодную тигрицу, он отдал ей себя, да. Он не сказал: я бог, я занят важными делами, а ты только голодный зверь,— он отдал ей себя!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Вы видите надпись (показывая на фронтон обсерватории): "Наес domus Uraniae est. Curae procul este profanae. Temnitur hic humilis tellus. Hinc ITUR AD ASTRO". Это значит: "Это храм Урании. Прочь, суетные заботы! Попирается здесь низменная земля — отсюда идут к звездам".

В е р х о в ц е в. Да, но что вы разумеете под суетными заботами, уважаемый звездочет? Вот у меня ноги содраны до кости осколком... это тоже, по-вашему, суетная забота?

А н н а. Конечно.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да. Смерть, несправедливость, несчастья, все черные тени земли — вот суетные заботы.

В е р х о в ц е в. Значит, явись завтра новый Наполеон, новый деспот, и зажми весь мир в железном кулаке — это тоже будет суетная забота?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да... Я так думаю.

В е р х о в ц е в (обводит всех взглядом и грубо смеется). Так вот оно что!

А н н а. Это возмутительно! Это какие-то боги, которые предоставляют людям страдать, как им угодно, а сами...

М а р у с я. Трейч, почему вы ничего не возразите?

Т р е й ч. Я слушаю.

В е р х о в ц е в. Так может говорить только тот, кто живет на содержании у правительства и в полной безопасности сидит на своей крыше.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (слегка краснея). Не всегда в безопасности, Валентин. Галилей умер в темнице. Джордано Бруно погиб на костре. Путь к звездам всегда орошен кровью.

В е р х о в ц е в. Мало ли что было... Христиан тоже преследовали, а это не помешало им, в свою очередь, поджаривать на углях невинных астрономов.

А н н а. У отца даже свои мощи есть, и он держит их за железными дверьми.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Анна! Это нехорошо.

В е р х о в ц е в. Это еще что за чепуха?

А н н а. Кусок кирпича от какой-то развалины,— обсерватория развалилась,— да клочки подлинной рукописи.

М а р у с я. Анна! Как это неприятно! Коля не позволил бы себе так говорить...

А н н а. Николай слишком деликатен. Это его недостаток.

 

Подходит  П е т я  и, незамеченный, молча становится у стены.

 

В е р х о в ц е в (раздраженно). Оттого-то нас и бьют на каждом шагу...

М а р у с я. Не надо! Не надо!.. Трейч, да что же вы!..

Т р е й ч (сдержанно). Надо идти вперед. Здесь говорили о поражениях, но их нет. Я знаю только победы. Земля — это воск в руках человека. Надо мять, давить — творить новые формы... Но надо идти вперед. Если встретится стена — ее надо разрушить. Если встретится гора — ее надо срыть. Если встретится пропасть — ее надо перелететь. Если нет крыльев — их надо сделать!

В е р х о в ц е в. Хорошо, Трейч! Надо сделать!

М а р у с я. Я уже чувствую крылья!

Т р е й ч (сдержанно). Но надо идти вперед. Если земля будет расступаться под ногами, нужно скрепить ее — железом. Если она начнет распадаться на части, нужно слить ее — огнем. Если небо станет валиться на головы, надо протянуть руки и отбросить его — так! (Отбрасывает.)

В е р х о в ц е в. У-ах! Так!

 

Некоторые невольно повторяют позу Т р е й ч а — Атланта, поддерживающего мир.

 

Т р е й ч. Но надо идти вперед, пока светит солнце.

Л у н ц. Оно погаснет, Трейч!

Т р е й ч. Тогда нужно зажечь новое.

В е р х о в ц е в. Да, да. Говорите!

Т р е й ч. И пока оно будет гореть, всегда и вечно,— надо идти вперед. Товарищи, солнце ведь тоже рабочий!

В е р х о в ц е в. Вот это—астрономия! Ах, черт!

Л у н ц. Вперед, всегда и вечно.

В е р х о в ц е в. Вперед! Ах, черт!

 

Все в возбуждении разбиваются на группы.

 

Л у н ц (волнуясь). Господа, я прошу... это нельзя так оставить. А убитые! Нет, господа, не только те, кто мужественно боролся и погиб за свободу, а вот эти... жертвы. Ведь их миллиарды, ведь они же не виноваты... И их убили!

 

Молчание.

 

М а р у с я (звонко кричит). Клянусь перед вами, горы! Клянусь перед тобою, солнце: я освобожу Николая!.. У этих гор есть эхо?

Л у н ц. Здесь нет. Но если бы было, оно ответило бы, как в сказке: да!

А н н а (Житову). Как это сентиментально. Я не понимаю Валентина...

Ж и т о в. Нет, ничего. Знаете, я погожу ехать в Австралию: мне тоже захотелось повидать Николая Сергеевича.

М а р у с я (глядя в небо). Как хочется лететь!

В е р х о в ц е в. Вот это — астрономия. Ну, как, звездочет, нравятся вам такие астрономы?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да. Нравятся. Его фамилия, кажется, Трейч?

В е р х о в ц е в. Он такой же Трейч, как я—Бисмарк. Сам черт не знает, как его зовут по-настоящему.

Л у н ц (перебегая от одной группы к другой). Я счастлив, я так счастлив. Вы знаете... мои родители — они убиты. И сестра. Я не хотел, я никогда не хотел говорить об этом... Зачем говорить? — думал я. Пусть останется глубоко-глубоко в душе, и пусть я один только знаю. А теперь... Вы знаете, как они были убиты? Трейч, вы понимаете меня? Я никогда не хотел...

П е т я (Житову). Зачем все это?

Ж и т о в. Нет, приятно.

П е т я. Зачем, когда все это умрет, и вы, и я, и горы. Зачем?

 

Все разбились на группы. С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  стоит один.

 

В е р х о в ц е в (Марусе, в восторге). Повесить мало Трейча. Ну и откопал Николай. Ну, Марусенька, ведь убежит, а?

М а р у с я (затуманиваясь). Я другого боюсь...

В е р х о в ц е в. Чего еще?

М а р у с я. Но — не стоит говорить. Пустое.

В е р х о в ц е в. Да в чем дело? О чем ты задумалась?

М а р у с я (не отвечает; потом неожиданно смеется и поет). Давай улетим!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (высовывается в окно). Орлятки! Обедать!

В е р х о в ц е в. Цып-цып-цып!

М а р у с я. Будем пить шампанское! Мамочка, есть?

Г о л о с а. Да, да. Шампанское.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Шампанского нет, киршвассер есть.

 

Смех, восклицания.

 

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (отводит Марусю). Ну, Маруся, я пойду к себе. Я не хочу вам мешать.

М а р у с я (холодно). Нет, отчего же. Сегодня так весело.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да. И я хотел устроить себе маленький праздник ради вашего приезда, но — не вышло.

М а р у с я. Пообедайте с нами.

Л у н ц (кричит). Нужно притащить Поллака. Он порядочный человек, он очень хороший человек. Я иду за ним.

Г о л о с а. Поллака!

— Поллака!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Нет, обедайте без меня.

М а р у с я. Как жаль! Инна Александровна будет очень огорчена.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Скажите ей, что я работаю. Перед отъездом вы зайдете ко мне, Маруся? (Никем не замеченный, уходит.)

М а р у с я. Шмидт, где вы? Вы будете моим кавалером. Нам еще с вами столько дела. Господа, не правда ли, как он похож на шпиона?

А н н а. Маруся становится неприлична.

М а р у с я. Вы знаете: мне нужно было переночевать у него, а он говорит: нельзя,— я живу в тихом немецком семействе и дал обещание не водить к себе женщин и собак.

Ш м и д т. И чтоб никто не ночевал. И у меня стоит диван, обитый новым шелком, и они каждый вечер смотрят, не лежит ли на нем какой-нибудь человек. Ужасные люди!

В е р х о в ц е в. А вы бы уехали, Шмидт, какого черта!

Ш м и д т. Нельзя. Они берут плату вперед.

А н н а. А вы бы не давали!

Ш м и д т. Нельзя, они...

Л у н ц (ведет Поллака, кричит). Вот он! Насилу оторвал. Присосался к рефрактору, как пиявка!

П о л л а к. Господа, это насилие. У меня там не кончено...

М а р у с я. Поллак, милый Поллак! Сегодня так весело! И вы такой хороший человек, такой милый, вас так любят все.

П о л л а к. Это очень приятно слышать, но я не знаю, отчего вам так весело? Революция кончилась не в вашу пользу.

В е р х о в ц е в. Мы придумали новый план. Мы...

П о л л а к (отмахивается рукой). Да, да. Я верю, я верю вам.

М а р у с я. Мы выпьем за астрономию. Да здравствует орбита!

П о л л а к. Я не могу, к сожалению, принимать алкоголя: он причиняет мне головную боль и тошноту.

В е р х о в ц е в. Лучший напиток для Поллака — машинное масло. Поллак, вы будете пить масло?

М а р у с я. Нет. Мы киршвассеру выпьем. Самого чистого киршвассеру!

Л у н ц. Идем, товарищ. Вы хороший, честный человек.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (высовываясь). Да идите же! Что же это, не дозовешься!

М а р у с я. Сейчас, мамочка, сейчас. Вот Поллак упирается. Что же, господа, неужели мы так и пойдем? Житов, вы умеете петь?

Ж и т о в. Подтягивать могу.

Л у н ц. Марсельезу!

М а р у с я. Нет, нет. Марсельезу, как и знамя, нужно беречь для боя.

Т р е й ч. Я согласен. Есть песни, которые можно петь только в храме.

В е р х о в ц е в. Повеселей что-нибудь! Эх, как греет солнце!

А н н а. Валя, не раскрывай ног.

М а р у с я (запевает). Небо так ясно,—солнце прекрасно,—солнце зовет...

В с е, кроме П е т и, подхватывают.

В веселой работе — чужды заботе,— братья, вперед.

Слава веселому солнцу! Солнце — рабочий земли!

Слава веселому солнцу! Солнце — рабочий земли!

В е р х о в ц е в. Да поживей, Аня! Ты везешь меня, как покойника.

В с е (поют. Поллак серьезно и сдержанно дирижирует).

Грозы и бури — ясной лазури — не победят.

Под бури покровом, в мраке грозовом — молньи горят!

Слава могучему солнцу! Солнце — властитель земли!..

 

Последние слова песни повторяются за углом дома. П е т я остается один и угрюмо смотрит вслед ушедшим.

 

В с е (за сценой). Слава могучему солнцу! Солнце—властитель земли!..

 

Занавес

 

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Большая темная комната, нечто вроде гостиной. Мебели мало, ничего мягкого, два книжных шкафа, пианино. Задняя стена: дверь и два большие итальянские окна выходят на веранду. Окна и дверь открыты, и видно темное, почти черное небо, усеянное необыкновенно яркими мигающими звездами. В уму у стены, ближе к авансцене, стол, на нем под темным абажуром лампа. За столом И н н а  А л е к с а н д р о в н а читает газеты. А н н а что-то шьет. Л у н ц ходит взад и вперед. У одного из шкапов В е р х о в ц е в на костылях, достает книгу. Глубокая тишина, какая бывает только в горах. Молчание продолжается некоторое время после открытия занавеса.

 

В е р х о в ц е в (бормочет). А, черт!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Валя, ты читал, что президент отказал Кассовскому в помиловании?

В е р х о в ц е в. Читал.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что же это такое, а?

В е р х о в ц е в. Расстреляют.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Докуда же это будет, господи? Неужели и так мало жертв?

В е р х о в ц е в (несет книгу под мышкой, роняет). А, чтоб тебя черт... Анна, подними.

А н н а (медленно встает). Сейчас.

 

Л у н ц молча поднимает книгу, кладет на стол и продолжает ходить.

 

В е р х о в ц е в (медленно садится, перелистывает книгу; Анне). Неужели тебе не надоест ковырять?

А н н а. Нужно же что-нибудь делать.

В е р х о в ц е в. Читала бы.

 

А н н а  не отвечает. Молчание.

 

Нет, не могу. Какая дьявольская тишина, как в гробу! Еще неделя такая, и я брошусь в пропасть, запью, побью Поллака.

Л у н ц (нервно). Ужасная тишина! Точно осуществился сон Байрона: солнце погасло, все уже умерло на земле, и мы — последние люди. Ужасная тишина!

В е р х о в ц е в. Житов, вы что там делаете?

Ж и т о в (с веранды). Смотрю.

В е р х о в ц е в (презрительно). "Смотрю"!

 

Молчание.

 

Не могу я без работы!

А н н а. Что же поделаешь, надо терпеть.

В е р х о в ц е в. Терпи ты, если хочешь, а я... Черт! (Читает.)

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (сидит, задумавшись). Сереженьке теперь было бы двадцать один год уж... Красивый он был мальчик, на Колю похож был... Анюта, ты его помнишь?

А н н а. Нет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А я так помню... Ты, Анюта, била его, ты злая была маленькая. И как скрутило быстро — в три дня. Воспаление слепой кишки — у такого-то крошки! Как стали резать ему животик, так, поверите ли, Иосиф Абрамович...

В е р х о в ц е в. Да ну вас, ей-богу! Весь вечер сегодня все о покойниках. Ну, умер и умер, и хорошо сделал, что умер. Житов, идите сюда разговаривать!

Ж и т о в. Сейчас.

Л у н ц. Какая тоска!

В е р х о в ц е в. А что Маруся-то пишет, Инна Александровна?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (со вздохом). Пишет много, да толку не добьешься. Обещает через неделю, а там опять что-нибудь задержало, а там опять через неделю. Вот и во вчерашнем письме то же...

В е р х о в ц е в. Знаю, знаю, я думал, нет ли чего нового.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Уж не заболел ли Колюшка?

В е р х о в ц е в. Так и заболел уж! Скажите еще: умер.

Л у н ц. Она тогда мертвого его украдет и привезет.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да что вы? Что вы говорите-то, подумайте!

Ж и т о в (входит). Ну, о чем говорить?

В е р х о в ц е в. Садитесь. Вы что там делаете?

Ж и т о в. На звезды смотрел. Какие они сегодня красивые и беспокойные.

 

Входит П е т я. Вообще в течение действия он несколько раз проходит сцену.

 

Л у н ц. А я сегодня не могу смотреть на звезды. Я не знаю, куда бы от них ушел, я спрятался бы в подвал, но и там я буду их чувствовать. Понимаете: как будто нет расстояний. Как будто все эти громады, живые и мертвые, столпились над землей и приближаются к ней, и что-то такое в них есть... Я не знаю. (Ходит, продолжая жестикулировать.)

Ж и т о в. Атмосфера тут очень чистая. Вот в Калифорнии...

В е р х о в ц е в. А вы были в Калифорнии?

Ж и т о в. Был. Вот в Калифорнии, на обсерватории Лика, так, правда, иногда жутко смотреть.

П е т я. Мама, откуда у вас в кухне эта старуха?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Какая? А, эта-то? Пришла, я и велела ее приютить. Снизу она, из долины. Нищенка, что ли, глухая, у нее не поймешь.

П е т я. Как же она взошла на гору? Как она могла?

В е р х о в ц е в. Вам бы тут, теща, богадельню устроить.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А что ты думаешь? Может быть, и устрою, если Сергей Николаевич согласится. Ты почитал бы...

П е т я (настойчиво). Мама, как она взошла?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да не знаю, голубчик. Ты почитал бы, что Марусечка о голодных детках пишет: Мамочка, хлебца хочу,— ну и пошла мать за хлебом, и уж как она его там достала — и говорить не стоит... Пришла, а девочка-то уже мертвая.

А н н а. Благотворительностью ничего не сделаешь.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что же, так пусть и умирают?

П е т я. Пусть умирают. Иосиф, вы что-то грустны сегодня?

Л у н ц. Да, Петя, у меня очень тяжелые мысли. Это такая ночь, я не знаю, какая это ночь. Это ночь призраков. Вы смотрели сегодня на звезды?

П е т я. А мне вот весело! (Бренчит что-то дикое на рояле.)

В е р х о в ц е в. Оставь!

П е т я (играет и поет). Как мне весело!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Да ну, Петечка, оставь же!

Петя громко захлопывает крышку рояля и выходит на веранду. Молчание.

Л у н ц. А Трейч скоро вернется?

В е р х о в ц е в. Не вышло... значит, сегодня или завтра. Житов, что вы все молчите?

Ж и т о в. Так. Не хочется говорить что-то.

Л у н ц. У меня такие тяжелые мысли! Такие тяжелые мысли! Так можно убить себя.

В е р х о в ц е в. Пустое. Среди астрономов нет самоубийц.

Л у н ц. Я плохой астроном. Очень, очень плохой.

А н н а. Тем и лучше, вот и займитесь чем-нибудь дельным.

Л у н ц. Я сегодня боюсь звезд. Я думаю: какие они огромные, какие они равнодушные и как им нет никакого дела до меня, и я становлюсь такой маленький, такой жалкий — как, знаете, цыпленок, который во время еврейского погрома спрятался куда-нибудь, сидит и ничего не понимает.

 

П е т я  входит.

 

В е р х о в ц е в. Звезды — и еврейский погром... Странная комбинация.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (предостерегающе кивает головой Верховцеву). Это оттого, Иосиф Абрамович, что у всех нас нервы развинтились. Ведь подумать только: уже полтора месяца, как уехала Маруся, а ничего нет. Я сама, на что ко всему привычный человек, а и то вздрагивать начала.

Л у н ц. Летает пух, звенят стекла, а он сидит — и что он думает?

В е р х о в ц е в. Ничего не думает. Думает, что снег идет.

Л у н ц. Меня пугает бесконечность. Какая бесконечность? Зачем бесконечность? Вот я смотрю на звезды: одна, десять, миллион — и все нет конца. Боже мой, кому же я жаловаться буду?

В е р х о в ц е в. А зачем жаловаться?

Л у н ц. Вот я, маленький еврей... (Ходит, продолжая жестикулировать.)

П о л л а к (входит). Добрый вечер. Я могу, господа, посидеть с вами? Я не помешаю?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Конечно, нет. Пожалуйста.

П о л л а к. Магнитная стрелка очень колеблется, Лунц. Завтра нужно наблюдать солнце.

 

Л у н ц  что-то бормочет.

 

Вам я уж не говорю, Житов,— вы, по-видимому, окончательно бросили занятия. Вы уезжаете?

Ж и т о в. Да. Послезавтра.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что это? Ведь вы же, Василий Васильевич, хотели подождать Колюшку? Как же это вы так? сразу?

Ж и т о в. Да нет же. Надо ехать. Засиделся.

В е р х о в ц е в. Вот будет тощища, как вы уедете. Пошлите вы к черту эту Зеландию.

Ж и т о в. Нет, надо.

А н н а. А вы что же не работаете, господин Поллак?

П о л л а к. Сегодня я мечтаю, уважаемая Анна Сергеевна. Сегодня мне исполнилось тридцать два года, и именно в эту минуту. Я родился вечером, в десять часов тридцать семь минут. Вычитая разницу во времени, получается (смотрит на часы) как раз десять часов шестнадцать минут.

В е р х о в ц е в. Поздравляю.

П о л л а к. Благодарю вас. И я сегодня немного мечтаю. В мои тридцать два года я уже сделал довольно много для науки, и мое имя... Впрочем, я не буду входить в подробности. И я уже имею право устраивать личную жизнь.

В е р х о в ц е в. Да неужели вы женитесь? Вот так штука!

П о л л а к. Да, вы угадали. Я женюсь.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. И хорошо делаете, голубчик. Только бы жена попалась хорошая.

П о л л а к. Моя невеста в этом году оканчивает курс в университете, и скоро, уважаемая Инна Александровна, ваше уютное жилище перестанет считать меня своим членом.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Вот какой тихоня! И как-то вы ни разу не проговорились.

П е т я (резко). Я тоже женюсь. У меня тоже есть невеста. Красавица!

П о л л а к. Да? Вы шутите?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Петя!

 

П е т я  хохочет и уходит на веранду.

 

А н н а. Что это с ним? Как распустился!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. И не знаю. С того дня, как вы приехали, прямо узнать нельзя. Иосиф Абрамович, вы ближе с Петей, не знаете, что с ним такое? Беспокоюсь я.

Л у н ц. С Петей? Он хороший мальчик, честный мальчик. И у него тоже тяжелые мысли.

П о л л а к. Итак, продолжайте, господа... Я сегодня немного нервно настроен и с удовольствием послушаю вашу беседу.

Л у н ц (бормочет). Звезды, звезды...

П о л л а к. Что вы хотите рассказать нам о звездах, дорогой Лунц?

Л у н ц. Вот и тогда они светили где-то над тучами, когда мы сидели, и ждали, и думали, что там уже полная победа, и теперь они светят... Можно с ума сойти...

В е р х о в ц е в. Работать, работать надо, а тут сидишь как на цепи, в этом чертовом гробу. Эх! (Ковыляет по комнате к окну, смотрит некоторое время и возвращается обратно.) Кажется, Трейч вернулся.

П о л л а к. Мне очень нравится господин Трейч. Это очень серьезный человек.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Значит, опять ничего?

В е р х о в ц е в (грубо). А вы чего ждали? Ведь вам уже писали, что ничего.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Господи, господи! Колюшка мой, Колюшка! Не дождусь я тебя, голубчика, чует мое сердце. (Тихо плачет.)

Т р е й ч (входит, здоровается со всеми и усаживается). Добрый вечер!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Устали, голубчик. Поесть не хотите?

Т р е й ч. Благодарю вас, я кушал дорогой.

В е р х о в ц е в. Что нового?

Т р е й ч. Много арестов. О том, что Занько повешен, вы, конечно, знаете?

Г о л о с а. Разве?

— Занько?

— Нет. Когда же это?

В е р х о в ц е в. Бедный малый! Ну, как он?..

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Такой молодой!.. Ведь это он был здесь с Колюшкой в прошлом году? Такой черненький, с усиками.

А н н а. Да, он.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Руку мне поцеловал... Такой молодой... Мать у него есть?

А н н а. Ах, мама!.. Не знаете, Трейч, не проговорился он?

Т р е й ч. Он храбро встретил смерть, хотя с ним поступили подло. Он просил, чтобы при казни присутствовал его защитник: у него нет родных, и он имел на это право. Ему обещали и обманули его, и в последнюю минуту он видел только лица палачей и звезды. Его казнили вечером.

Л у н ц. Звезды, звезды!

 

Молчание.

 

Т р е й ч. В Тернахе солдаты убили около двухсот рабочих. Много женщин и детей. В Штернбергском округе голод. Утверждают, что были случаи поедания трупов.

В е р х о в ц е в. Вы черный вестник, Трейч.

Т р е й ч. В Польше начались еврейские погромы.

Л у н ц. Что? Опять?

П о л л а к. Какое варварство! Какие глупые люди!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ну, может быть, еще только слухи. Много говорят...

В е р х о в ц е в. Ну, а наши? А наши?

Т р е й ч (пожимает плечами). Завтра я иду туда.

А н н а. Ну, и вас повесят. Больше ничего. Нужно выждать.

В е р х о в ц е в. И я с вами! К черту!

А н н а. Куда же ты с такими ногами пойдешь? Одумайся, Валентин, ты не ребенок.

В е р х о в ц е в. А!..

Т р е й ч. А как ваши ноги, Валентин?

 

В е р х о в ц е в  машет рукой.

 

А н н а. Плохо.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. А про Колюшку — ничего?

Т р е й ч. В назначенный час на месте никого не было, и я понял, что дело отложено. Я сам теряюсь в догадках. Завтра я иду туда.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Бог вам в помощь, голубчик. Благословляю вас, как сына.

 

Т р е й ч  целует у нее руку.

 

П о л л а к (Житову). Скажите пожалуйста—рабочий, а как воспитан. Я удивлен.

Ж и т о в. М-да.

П о л л а к. И мне очень нравится, что он рассказывает так ясно и коротко.

Л у н ц (кричит). Вы слышали?

А н н а. Что с вами? Как вы кричите! Испугали...

Л у н ц. Опять! Опять убивают отцов и матерей, опять рвут детей на части. О, я почувствовал это, я понял это сегодня, когда взглянул на эти проклятые звезды!

П о л л а к. Дорогой Лунц, успокойтесь.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Зачем вы сказали это, Трейч!

Т р е й ч. Это ничего.

Л у н ц. Нет, я не успокоюсь, я не хочу успокаиваться! Я довольно был спокоен. Я был спокоен, когда убили мать, и отца, и сестру. Я был спокоен, когда там, на баррикадах, убивали моих братьев. О, я долго был спокоен! Я и теперь спокоен. Разве я не спокоен? Трейч!.. Значит, все... напрасно?

Т р е й ч. Нет. Мы победим.

Л у н ц. Трейч, я любил науку. Поллак, я любил науку. Когда еще был маленький, такой маленький, что меня били все мальчики на улице, я уже тогда любил науку. Меня били, а я думал: вот я вырасту и стану знаменитым ученым, и буду честью своей семьи — моего дорогого отца, который отдавал мне последние гроши, моей дорогой мамы, которая плакала надо мной... О, как я любил науку!

П о л л а к. Мне очень жаль вас, Лунц. Я уважаю вас.

Л у н ц. Когда я не ел, когда я не пил, когда я, как собака, бродил по улицам, ища корки хлеба,— я думал о науке. И тогда, когда убили моего отца, и мать, и сестру, я плакал, рвал волосы и думал о науке. Вот как я любил науку! А теперь... (Тихо.) Я ненавижу науку. (Кричит.) Не надо науки! Долой науку!

П о л л а к. Лунц, Лунц, как мне жаль...

А н н а. Лунц, возьмите себя в руки. Нельзя же так, ведь это истерия.

Л у н ц. Ага, истерия! Пусть истерия, и я спокоен, и вы напрасно думаете, что я не спокоен. Я не хочу науки. Я уйду отсюда. Я уйду отсюда. Вы слышите?

Т р е й ч. Пойдемте со мной.

Л у н ц. Да, я пойду с вами. Я не хочу науки. Проклятые звезды. Опять, опять! Ведь я слышу, как они там кричат! Вы не слышите, а я слышу! И я вижу — всех, всех, кого жгли, убивали, рвали на части. Били за то, что среди нас родился Христос, что среди нас были пророки и Маркс. Я вижу их. Они смотрят на меня в окно, холодные, истерзанные трупы, они стоят над моей головой, когда я сплю, они спрашивают меня: и ты будешь заниматься наукой, Лунц? Нет! Нет!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Голубчик ты мой, помоги тебе бог.

Л у н ц. Да, бог. Я еврей, и я зову еврейского бога! Боже отмщений, господи боже отмщений! Яви себя! Восстань! Судия земли, воздай возмездие гордым! Боже отмщений! Господи боже отмщений! Яви себя!

В е р х о в ц е в. Месть палачам!

 

Л у н ц молча грозит кулаком и выходит.

 

Т р е й ч. Каков?

П о л л а к. Какой несчастный юноша! Это так тяжело, если человек любит науку и ему нельзя ей служить. Мне было так весело, а когда он говорил, я заплакал, уважаемая Инна Александровна.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. И не говорите. Сердце у меня разрывается. Когда этому конец будет, господи! Проживешь, а светлых дней так и не увидишь. Жизнь!

Ж и т о в. Да, тяжело.

 

Т р е й ч  отводит В е р х о в ц е в а в сторону и, предостерегающе показав на И н н у А л е к с а н д р о в н у, шепчет ему что-то. При первых словах В е р х о в ц е в отдергивает голову и громко говорит.

 

В е р х о в ц е в. Не может быть! Нико...

Т р е й ч. Тсс!

 

Шепчутся.

 

П о л л а к. Нужно уповать на бога, уважаемая Инна Александровна, но не бога отмщения, о котором говорил этот несчастный юноша, а бога милосердия и любви.

Ж и т о в. Да, боги бывают разные, какой кому нужен.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ах, дети, дети! Горе с вами великое!

 

Входит  С е р г е й  Н и к о л а е в и ч, здоровается.

 

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. И вы здесь, Поллак?

П о л л а к. Сегодня день моего рождения, уважаемый Сергей Николаевич.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Поздравляю вас. (Жмет руку.)

П о л л а к. И сегодня я имел честь объявить собравшимся господам о моей помолвке с девицей Фанни Эрстрем.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Так вот вы какой счастливец!

П о л л а к. Да. Теперь у меня будет спутник, уважаемый Сергей Николаевич. (Хохочет.)

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Еще раз поздравляю. А скажите, относительно Николая нет ничего нового?

Т р е й ч. По-видимому, бегство отложено.

В е р х о в ц е в. А что на земле делается, почтенный звездочет, если б вы слыхали!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. А что? Опять какие-нибудь несчастья?

В е р х о в ц е в. Да — суетные заботы. (Склонив голову набок.) Вот смотрю я так на вас и думаю: есть у вас хоть какие-нибудь друзья или вы так — один и один?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (показывает на Инну Александровну). Вот мой друг.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Не конфузь меня, Сергей Николаевич. Разве тебе такой друг нужен?

В е р х о в ц е в. Ну, положим. А еще?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Есть и еще. Но, представьте, я их никогда не видал. Один живет в Южной Африке, у него обсерватория, другой — в Бразилии, а третий — не знаю где.

В е р х о в ц е в. Пропал?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он умер лет полтораста назад. А еще один есть, того я совсем не знаю, хотя очень люблю,— так этот еще не родился. Он должен родиться приблизительно через семьсот пятьдесят лет, и я уже поручил ему проверить кое-какие мои наблюдения.

В е р х о в ц е в. И уверены, что он сделает?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да.

В е р х о в ц е в. Странная коллекция. Вам бы ее в какой-нибудь музей пожертвовать! Не правда ли, Трейч?

Т р е й ч. Мне нравятся друзья господина Терновского.

 

Быстро входит  П е т я  и оглядывается.

 

П е т я. А Лунц где? Все тут? Хорошо. А Лунц?

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Он у себя, Петя, пойди к нему, поговори, он так взволнован сегодня.

П е т я. Пожалуйста, господа, посидите здесь. Я хочу устроить маленькое празднество, сегодня такой день.

П о л л а к. Уж не фейерверк ли? О, хитрый Петя. Но это уж слишком, хотя, конечно, день такой...

П е т я. Я сейчас. (Уходит.)

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (прохаживается медленно). Вы не знаете, Поллак, каков барометр сегодня?

П о л л а к. Довольно низко, уважаемый Сергей Николаевич.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Это чувствуется.

П о л л а к. В связи с колебанием стрелки надо думать, что в южных широтах — циклон.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да. Беспокойно.

А н н а (Инне Александровне). Наверное, Петя задумал какую-нибудь гадость. Напрасно вы поощряете его, мама.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Что же я с ним поделаю? Ты сама видишь, что с ним...

В е р х о в ц е в (идет с Трейчем к столу). Какая тут у вас дьявольская тишина: точно в могиле.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Разве? А мне здесь внизу кажется несколько шумно.

Т р е й ч (Верховцеву). Да, вот еще: если я не вернусь, вы скажете ей, что...

В е р х о в ц е в. Понимаю! Фу, духота какая!

А н н а. А по мне, скорее холодно.

В е р х о в ц е в. Духота, холодно — все один черт. Если я тут поживу еще неделю...

П о л л а к. А не устроить ли нам, господа, более или менее правильную беседу, в которой все могли бы принимать участие? Председателем мы изберем...

Л у н ц (входит). Меня звали? Вы звали меня, Сергей Николаевич?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Нет.

Л у н ц. Что же Петя сказал мне? (Хочет уйти.)

П о л л а к. Посидите с нами, дорогой Лунц. Теперь, когда вы несколько успокоились, я хочу сказать вам, что я не согласен с вами относительно науки.

Л у н ц. Ах, оставьте! Сергей Николаевич, я должен вам сказать: я оставляю обсерваторию.

 

Голос  П е т и  за дверью: "Пажи! Шире дорогу герцогине!"

 

П о л л а к (смеется). Ах, это Петя! Какой забавный мальчик! Слушайте, слушайте!

 

Распахиваются двери. Входят  П е т я  и  С т а р у х а. Она перегнулась пополам, под прямым почти углом, и еле идет — ужасный образ нищеты, старости и горя. П е т я, взяв ее за руку, выступает торжественно, как в опере. У дверей улыбающиеся физиономии  М и н н ы, Ф р а н ц а и еще кого-то из прислуги.

 

П е т я. Позвольте представить, господа, вот моя невеста — прелестная Эллен.

В е р х о в ц е в (грубо смеется). Вот дурак!

А н н а. Я говорила!

П о л л а к (встает). Это насмешка! Я не позволю насмехаться над моей невестой!

П е т я (громко). Прелестная Эллен, поклонитесь собранию!

 

С т а р у х а  кланяется.

 

П о л л а к. Я протестую! Это оскорбление!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Он шутит, Петечка, нехорошо, не нужно шутить над старым человеком.

Л у н ц. Нет, это не шутка! Я понимаю. О, я понимаю!

П е т я. Так. Теперь поговорим, прелестная Эллен. Вам сколько лет?

 

С т а р у х а  молчит и трясет головой.

 

Вы сказали, семнадцать? Вам семнадцать лет, очаровательная девица. Герцог, ваш отец, и герцогиня, ваша мать, согласны на наш брак?

 

С т а р у х а  молчит и трясет головой.

 

П о л л а к. Глубокоуважаемый Сергей Николаевич! Меня оскорбляют в вашем доме...

Л у н ц (бешено). Да что вы лезете? Кому вы нужны с вашей идиотской невестой.

П о л л а к. Господин Лунц, вы ответите!

Л у н ц. Звезды, проклятые звезды!

П е т я. Как я счастлив, прелестная Эллен! Вы слышите запах роз? Вы слышите, как заливается в саду соловей? Это о нашей любви поет он, прелестная Эллен.

Л у н ц. Проклятые звезды!

П е т я. Ваш благоухающий ротик, прелестная Эллен...

Л у н ц. Да, да...

П е т я. ...ваши жемчужные зубки...

Л у н ц. Да, да!

П е т я. ...ваши нежные щечки—я влюблен в вас безумно, прелестная Эллен! Зачем так скромно потупили вы очаровательные глазки ваши?

Л у н ц. Позор! И вам не стыдно, Поллак? Наука! А это вы видите? Это моя мать, это моя мать...

П о л л а к. Я не понимаю...

П е т я. Выпрямьте ваш стройный стан и гордо объявите себя моей женой, очаровательная Эллен! В ваших объятиях найдет вечный покой мое беспокойное сердце!

 

С т а р у х а  трясет головой.

 

А н н а. Их всех надо в сумасшедший дом.

В е р х о в ц е в (с испугом). Анна, молчи!

П о л л а к. Это такое...

Л у н ц. Молчи, буржуй, а не то... Это моя мать. (К Старухе.) Старая женщина! (Отталкивает Петю.) Послушайте меня, старая женщина. Вот стою я перед вами на коленях, маленький еврей. Вы — моя мать, и дайте же, дайте, я поцелую вашу руку...

П е т я (кричит). Это моя невеста!

Л у н ц. Это моя мать, оставьте ее...

А н н а. Дайте воды!

Л у н ц. Старая женщина! Простите меня: я любил науку, глупый еврей... жид!..

В е р х о в ц е в (Трейчу). Нужно что-нибудь сделать!

Т р е й ч. Ничего.

Л у н ц. Я люблю только вас, милая, старая женщина. Возьмите мою голову и сердце мое возьмите. Проклятые звезды! Проклятые звезды!

Т р е й ч. Вы идите со мной, Л у н ц.

П е т я (кричит). Это моя невеста!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Господи! Петюшка! С ним дурно!

А н н а. Воды!

Л у н ц. Я иду с вами. И клянусь богом...

В е р х о в ц е в. Да замолчите вы!

 

П е т я  бьется в припадке. Все, кроме Т р е й ч а, бросаются к нему; С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  делает шаг, но останавливается и глядит на Л у н ц а.

 

Л у н ц (стоя на коленях). Старая женщина! Вы видите, я плачу, старая женщина, я — маленький еврей, который любил науку. Вы — моя мать, вы — мать моя, и, клянусь перед богом, всю жизнь мою я отдам вам, моя милая, моя старая женщина. Я плачу... Проклятые звезды!

 

Занавес

 

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

В правом углу сцены купол обсерватории в разрезе, одной третью своей уходящей за кулисы. Вокруг купола галерейка с чугунной прозрачной решеткой. Низ сцены — часть какой-то крыши, примыкающей к главному зданию обсерватории, и еле намеченные контуры гор. Все же остальное — одно огромное пространство ночного неба. Созвездия. Внутри купола очень темно; налево смутно уходят очертания огромного рефрактора; два стола, на них лампы с темными, непрозрачными колпаками. Створы купола раскрыты, и в них проглядывает звездное небо. Лестница вниз также в разрезе. Тишина, тихий стук метронома. С е р г е й  Н и к о л а е в и ч, П е т я  и  П о л л а к.

 

П о л л а к. Итак, уважаемый Сергей Николаевич, вы будете любезны наблюдать за камерой. Я ухожу, необходимо окончить таблицы.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Работайте, работайте! До свиданья!

П о л л а к (обращаясь к Пете). Ну, как мы себя чувствуем сегодня, юный жрец богини Урании?

П е т я. Хорошо. Благодарю вас.

П о л л а к. И мы уже больше не будем насмехаться над бедным Поллаком, которому так хочется жениться?

П е т я. Честное слово, я не хотел...

П о л л а к. Я знаю, знаю...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он уже тогда был нездоров.

П о л л а к. Я шучу, уважаемый Сергей Николаевич. Вообще я должен с удивлением отметить, что открыл в себе огромные запасы юмора. Когда сегодня  Франц  разлил молоко, я сказал ему: Франц, вы оставляете за собой млечный путь,— и он очень смеялся. (Хохочет.) Но я не буду входить в подробности. До свидания. (Уходит.)

П е т я. Какой смешной этот Поллак! Папа, я тебе не помешаю, если останусь здесь?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Нет, дружок.

П е т я. Мне не хочется вниз. Теперь там так скучно. Ты знаешь, Житов вчера прислал телеграмму из Каира: "Сижу и смотрю на пирамиды". А ты видал пирамиды?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Видал. Я боюсь, дружок, что маме одной будет тяжело.

П е т я. Сейчас она уже спит. А днем я с ней много бываю. Она все толкует, папа, о Коле.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да ведь ничего не известно. От Анны нет известий?

П е т я. Нет. Она не любит писать письма. Конечно, ничего еще не известно, я все время твержу это маме, но ты знаешь, как трудно говорить с женщинами... Ну, я не буду мешать тебе. Ты тоже будешь вычислять?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да. Немного. Я что-то устал.

П е т я. А я почитаю... Да, папа, вчера я в журнале прочел, что ты совершил какое-то громадное открытие относительно туманностей и что это ставит тебя наряду...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Это открытие, дружок, я совершил уже десять лет тому назад. Астрономическая слава приходит поздно — нами интересуются мало.

П е т я. И я не знал!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Мы по-прежнему остаемся обособленными, как египетские жрецы, хотя и против воли.

П е т я. Как это глупо! Папочка, а почему ты, когда я был болен, велел положить меня сюда? Ведь я, наверное, мешал тебе.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Нет. Но когда что-нибудь становится мне очень мило, мне хочется поднять его сюда. У меня, Петя, смешное убеждение, что здесь не может быть страданий, болезни. Тут — звезды.

П е т я. Раз ночью я проснулся и увидел тебя: ты смотрел на звезды. Было тихо, и ты смотрел на звезды. И вот тогда я что-то понял... Нет, почувствовал. Не знаю — что, я не умею объяснить. Как будто в мире мы одни: ты, звезды и я... или как будто мы уже умерли. И от этого не было страшно, а спокойно, как-то хорошо — чисто. Мне теперь так хочется жить — отчего это? Ведь я по-прежнему не понимаю, зачем жизнь, зачем старость и смерть? — а мне все равно. Ну, работай, работай, я не буду входить в подробности, как говорит Поллак.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (задумчиво). Да. Человек думает только о своей жизни и о своей смерти — и от этого ему так страшно жить и так скучно, как блохе, заблудившейся в склепе... Чтобы заполнить страшную пустоту, он много выдумывает, красиво и сильно, но и в вымыслах — он говорит только о своей смерти, только о своей жизни, и страх его растет. И становится он похож на содержателя музея из восковых фигур,— да, на содержателя музея из восковых фигур. Днем он болтает с посетителями и берет с них деньги, а ночью — одинокий — он бродит с ужасом среди смертей, неживого, бездушного. Если бы он знал, что всюду жизнь!

П е т я. Ты знаешь, папа, чего я первый раз испугался? Я увидел стул в пустой комнате, самый простой стул — и вдруг мне стало так страшно, что я закричал.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Его мысль рождена птицей—могучей и свободной царицей пространств, а он связал ей крылья и посадил ее в птичник — с проволочными, бесстыдно лгущими стенами. И небо сквозь сетку дразнит ее, и она ссорится с другими птицами, тупеет, становится глупой — вместо того чтоб летать.

П е т я. Бедная царица!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да, все живет. И когда поймет это человек, ему станет радостно жить, как греку, как язычнику. Явятся снова дриады и нимфы, и эльфы запляшут в лунном свете. Человек будет ходить по лесу и разговаривать с деревьями и цветами. Он никогда не будет один, ибо все живет: и металл, и камень, и дерево.

П е т я (смеется). Ты очень смешной, папа.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да? Разве?

П е т я. Ты вежлив со стульями. Нет, это правда, и ты вежлив с предметами. Когда ты берешь что-нибудь в руки, ты делаешь это как-то вежливо. Я не умею объяснить. Ты очень рассеянный, а ходишь так ловко, что никогда ничего не зацепишь, не толкнешь, не уронишь. Когда стулья, шкалы, стаканы собираются ночью, как у Андерсена, и начинают разговаривать, они, вероятно, очень хвалят тебя.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да? Это мне нравится, что стулья разговаривают.

П е т я. А что тут делается, когда ты уходишь? Вероятно, все поет?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Оно и при мне поет.

П е т я. Труба басом, да?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. А ты слышишь, мой мальчик, что поют звезды?

П е т я. Нет.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Они поют, и песнь их таинственна, как вечность. Кто хоть раз услышит их голос, идущий из глубины бесконечных пространств, тот становится сыном вечности! Сын вечности! — да, Петя, так когда-нибудь назовется человек.

П е т я (смеется). Папочка, не сердись: неужели и Поллак— сын вечности?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Может быть.

П е т я. Но он такой нелепый, такой узкий... Ну, ну, я не буду. Сажусь. Какой у тебя здесь воздух — в комнатах такого никогда не бывает. Ты все думаешь?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да.

П е т я. Ну, думай. Кончено, читаю.

 

Молчание.

 

Сегодня ровно три недели, как уехал Лунц.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Да?

 

Молчание. П е т я  читает. С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  выходит из задумчивости и медленно придвигает к себе работу. Работает.

 

П е т я. Первые ночи, когда у меня был жар, я очень боялся рефрактора. Он двигался по кругу за звездой, и когда я снова открывал глаза, он уже успевал немного передвинуться. И мне казалось — не знаю — как будто это один огромный черный глаз... в сюртуке и с фал-дочками.

 

Молчание. С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  откладывает работу и думает, опершись подбородком на руку.

 

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Петя, ты знаешь, какие стихи написал астроном Тихо Браге по поводу одного инструмента. Это был параллактический инструмент, которым пользовался Коперник во всех своих работах и который сделал он сам из трех деревянных жердочек, ужасно плохой инструмент: у арабов были лучше. Так вот послушай:

Тот, солнцу кто сказал: "Сойди с небес и стой",

Кто землю на небо, луну на землю вскинул,

И, весь перевернув порядок мировой,

Скреп мира не расторг нигде и не раздвинул,

А проще не в пример представил и стройней

Нам твердь, знакомую по опыту очей,—

Тот муж, Коперник сам, кого я разумею,

Вот эти палочки в простой сложив прибор

И им осуществив столь дерзкую затею,

Законы наложил на весь небес простор,

Светила горния во славе их теченья

Кусочкам дерева ничтожным подчинил,

К самим проник богам, куда со дня творенья

Рок смертным всем почти дорогу возбранил.

Каких преодолеть преград не может разум!

Нагроможденные когда-то Пелион

И Осса с Этною, Олимп с другими разом

Горами многими вотще со всех сторон —

Свидетели тому, что силой тела дикой

Гиганты мощные, но слабые умом,

Не досягнули звезд. Он, он один, великий,

Искавший помощи лишь в разуме своем,

Не мышцы крепкие, а тоненькие жерди

Орудием избрав,— возвысился до тверди.

Каких могучих здесь произведенье дум!

Хотя по существу в нем стоимости мало,

Но золото само, когда б имело ум,

Такому дереву завидовать бы стало!..

 

Молчание. Внизу музыка — несколько нерешительных и грустных аккордов:

"Сижу за решеткой... в темнице сырой..."

 

П е т я (вскакивает). Что это, музыка? Кто же это—там только мама!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (обернувшись). Да. Не Маруся ли?

П е т я (кричит). Маруська приехала! Я сейчас, сейчас!.. (Бежит вниз.)

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (повторяет). "...Но золото само, когда б имело ум, такому дереву завидовать бы стало!.."

 

Длительное молчание. На лестнице показываются  М а р у с я  и  П е т я.

 

М а р у с я. Не плачь. Что плакать? Пойди к маме.

 

П е т я  плачет, сдерживая рыдания.

 

Пойди, пойди, она одна. Поддержи ее — ты мужчина.

П е т я. А ты?

М а р у с я. Я ничего. Ступай. (Целует его в голову; расходятся.)

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Маруся, милая! Как я рад, что вы приехали. Вы не верите в то, что я могу чувствовать что-нибудь, а я сегодня весь день чувствовал ваш приезд.

М а р у с я. Здравствуйте, С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Вы работаете?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. А что Николай? Он бежал?

М а р у с я. Да. Он ушел из тюрьмы.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он здесь?

М а р у с я. Нет.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Но он в безопасности, Маруся?

М а р у с я. Да.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Бедная Маруся! Как вы устали, вероятно. Сегодня весь день я думаю о вас и о нем,— о вас и о нем. О вас я говорить не смею, но вы — как музыка, Маруся! Я так рад! Позвольте мне поцеловать вашу руку — вашу нежную ручку, которая так много поработала над железными замками и решетками. (Церемонно целует руку.) Садитесь, рассказывайте.

М а р у с я (показывая на галерею). Пойдем туда.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Я так рад. Я возьму для вас стул — вы так устали, Маруся.

 

Выходят.

 

Ну, садитесь. Здесь, правда, хорошо?

М а р у с я. Да. Очень хорошо.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. А я сидел здесь с Петей. Он такой милый мальчик! Он в последнее время напоминает мне Николая...

М а р у с я. Да.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Но в Пете много женственного, слабого, иногда я беспокоюсь за него. А Николай — он такой энергичный, такой смелый. Как в нем все гармонично и стройно, как нежно и сильно! Это прекрасный образец человека мужественного, редкая, красивая форма, которую природа разбивает, чтобы не было повторений.

М а р у с я. Да. Разбивает. Я хотела сказать...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он пленителен, как юный бог, в нем какие-то чары, против которых нельзя устоять. Ведь его, Маруся, так любят все, даже Анна,— даже Анна. И он так красив! Вам, Маруся, покажется это нелепо: он напоминает мне звездное небо перед зарею.

М а р у с я. Да. Звездное небо перед зарею.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он не мог не бежать, я был уверен в этом. Тюрьма! Что такое тюрьма — эти ржавые замки и трухлявые глупые решетки. Я удивляюсь, как они могли так долго держать его: они должны были улыбнуться и дать ему дорогу, как молодому счастливому принцу!

М а р у с я (падая на колени, с тоской). Отец, отец, какой это ужас!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Что, что с вами, Маруся?

М а р у с я. Разбита прекрасная форма! Отец, разбита, разбита прекрасная форма!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он умер! Да говори же!

М а р у с я. Он... Его покинул разум.

 

Молчание.

 

(Вскакивает.) Что же это! Проклятая жизнь! Где же бог этой жизни, куда он смотрит? Проклятая жизнь! Изойти слезами, умереть, уйти! Зачем жить, когда лучшие погибают, когда — разбита прекрасная форма! Ты понимаешь это, отец? Нет оправдания жизни — нет ей оправдания.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Расскажи мне все.

М а р у с я. Зачем? Разве можно это рассказать? Чтобы рассказать, нужно понять,— а разве это можно понять?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Расскажи.

М а р у с я. Он был моим знаменем. Когда варвары бросили его в тюрьму, я думала: но ведь это варвары, а он — солнце. Я думала: вот сейчас поднимутся все, кто любит его, и разрушат тюрьму,— и снова засияет мое солнце. Мое солнце!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Как это случилось?

М а р у с я. Как гаснет звезда? Как умирает птица в неволе? Перестал петь, стал бледен и грустен,— но успокаивал меня. Раз только сказал: я не могу понять железной решетки. Что такое железная решетка,— она между мною и небом.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Между мною и небом.

М а р у с я. А тут их избили. Да, да. Они подняли бунт в тюрьме. В их камеры ворвались тюремщики и били их — по одному. Били руками, ногами, их топтали, уродовали лица. Долго, ужасно их били — тупые, холодные звери. Не пощадили они и твоего сына: когда я увидела его, его лицо было ужасно. Милое, прекрасное лицо, которое улыбалось всему миру! Разорвали ему рот, уста, которые никогда не произносили слова лжи; чуть не вырвали глаза — глаза, который видел только прекрасное. Ты понимаешь это, отец? Ты можешь это оправдать?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Говори.

М а р у с я. И уже тут в нем проснулась эта страшная смертельная тоска. Он никого не упрекал, он защищал предо мною тюремщиков — своих убийц,— но в его глазах росла эта черная тоска: душа его умирала. И все еще успокаивал меня, все еще утешал. И раз только сказал: всю тоску мира ношу я в душе.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Дальше.

М а р у с я. Стал забываться. Потом умолк. Молча выходил ко мне — молчал, пока я говорила, и молча уходил. Глаза у него стали огромные, черные, как будто из них смотрела тоска всего мира,— и такой красоты я не видала, отец! А когда сегодня я пришла на свидание, он был уже в больнице. Когда вчера вели его на прогулку, он хотел броситься с лестницы, в пролет, но его удержали. Потом — безумие, горячечная рубашка — и все.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Ты видела его?

М а р у с я. Я видела его. Но об этом я не стану говорить. Я не могу. Разбита прекрасная форма!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Они всегда избивали своих пророков!

М а р у с я. Отец! Как же можно жить среди тех, кто избивает своих пророков? Куда мне уйти, я не могу больше. Я не могу смотреть на лицо человека — мне страшно! Лицо человека — это так ужасно: лицо человека. Я выплакала мои слезы — та же тоска впереди — смертельная, последняя тоска. Ты видишь: я спокойна. Как много звезд! Пауза.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. А Инна знает?

М а р у с я. Да.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Что говорят врачи?

М а р у с я. Они говорят: идиот.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Николай — идиот?

М а р у с я. Да. Он будет долго жить. Он станет равнодушен, он будет много пить, есть, потолстеет, он проживет долго. Он будет счастлив.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Николай — идиот! Как трудно это представить. Этот прекрасный человек, этот гармоничный, светлый дух погружен во тьму, в скучный, бедный, еле колышущийся хаос. Он некрасив теперь, Маруся?

М а р у с я (с горечью). Да, он некрасив. А тебя это беспокоит?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Я рад, что ты так спокойна, я не думал, что ты так сильна.

М а р у с я. Уж месяц я переживаю изо дня в день эту муку. Я привыкла. Что, отец, привычка: это, должно быть, тоже что-то вроде сумасшествия?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Что же ты хочешь делать теперь?

М а р у с я. Не знаю, я еще не думала об этом. Как-то стыдно, отец, над свежей могилой думать о своей — новой жизни. Даже собаке нужно время, чтобы привыкнуть к потере щенка.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Николая я устрою, ему теперь не много надо. А ты, Маруся, больше не ходи к нему. Совсем не ходи.

М а р у с я. Нет, я буду ходить!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Это кощунство. Это такое же кощунство, как оставить в своей комнате труп. Трупы надо сжигать на огне.

М а р у с я. Я и труп оставила бы у себя в комнате.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Зачем?

М а р у с я. Ты знаешь прелестную Эллен? Я беру ее с собой.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Против кого это?

М а р у с я. Не знаю. Против тебя.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Против меня?

М а р у с я. Да. Я нашла, я знаю теперь, что я буду делать. Я построю город и поселю в нем всех старых, как прелестная Эллен, всех убогих, калек, сумасшедших, слепых. Там будут глухонемые от рождения и идиоты, там будут изъеденные язвами, разбитые параличом. Там будут убийцы...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Мне жаль тебя, Маруся.

М а р у с я. Там будут предатели и лжецы и существа, подобные людям, но более ужасные, чем звери. И дома будут такие же, как жители: кривые, горбатые, слепые, изъязвленные; дома-убийцы, предатели. Они будут падать на головы тех, кто в них поселится, они будут лгать и душить мягко. И у нас будут постоянные убийства, голод и плач; и царем города я поставлю Иуду и назову город: "К звездам!"

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Бедная Маруся, мне жаль тебя!

М а р у с я. Оставь! Ты не жалеешь сына.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. У меня нет детей. Для меня одинаковы все люди.

М а р у с я. Как это бездушно! Нет, я не пойму тебя.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Это оттого, что я думаю обо всем. Я думаю о прошлом и о будущем, и о земле, и о тех звездах — обо всем. И в тумане прошлого я вижу мириады погибших; и в тумане будущего я вижу мириады тех, кто погибнет; и я вижу космос, и я вижу везде торжествующую безбрежную жизнь — и я не могу плакать об одном!

 

На лестнице показываются  П е т я  и  И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Она идет с трудом, и П е т я ее поддерживает. Медленно проходит через купол.

 

И н н а  А л е к с а н д р о в н а (бросается к мужу). Колюшка наш, Колюшка!

П е т я. Мамочка, мамочка! Не плачь!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Колюшка!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (усаживает ее, выпрямляется, кричит). Отняли сына! Безумцы! Слепцы, на себя поднимающие руку!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Ничего... отец, проживем. Колюшка мой, Колюшка...

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Если бы солнце висело ниже, они погасили бы солнце,— чтобы издохнуть во мраке. Отняли сына! Отняли сына! Свет отняли! (Топает ногой.)

 

П е т я  и  М а р у с я, плача, становятся на колени и ласкают И н н у  А л е к с а н д р о в н у. С е р г е й  Н и к о л а е в и ч  отходит на несколько шагов и возвращается.

 

М а р у с я. Прости меня, отец.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Не надо плакать, не надо. У нас есть мысль. У нас есть мысль. Да помоги же ты!.. Да, должно быть, я стар.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Колюшка!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Это ничего. Жизнь, жизнь везде. Сейчас, в эту минуту — да, в эту минуту! — родится кто-то — такой же, как Николай, лучше, чем он,— у природы нет повторений.

М а р у с я. Родится для безумия, для гибели! Родится для того, чтобы так же плакала над ним мать! Ты это хочешь сказать?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Мать? Да. Да. Он погибнет, Маруся. Как садовник, жизнь срезает лучшие цветы,— но их благоуханием полна земля... Взгляни туда, в этот беспредельный простор, в этот неиссякаемый океан творческих сил. Взгляни туда! Там тихо,— но если бы ты могла слышать сквозь пространство и видеть сквозь вечность, ты, может быть, умерла бы от ужаса, а быть может — сгорела бы от восторга. С холодным бешенством, покорные железной силе тяготения, несутся в пространстве по своим путям бесконечные миры,— и над всеми ими господствует один великий, один бессмертный дух.

М а р у с я (вставая). Не говори мне о боге!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Я говорю о существе, подобном нам, о том, кто так же страдает, и так же мыслит, и так же ищет, как и мы. Я его не знаю — но я люблю его, как друга, как товарища. В тот миг, как при случайной встрече двух неведомых сил загорелась первая жизнь — маленькая, крохотная жизнь амебы, протоплазмы,— уже в этот миг все эти сверкающие громады нашли своего господина. Это мы — те, кто здесь, и те, кто там. Великий простор небес! Древняя тайна! Ты над головою моею, ты в душе моей — и ты уже у моих ног, у ног твоего господина.

М а р у с я. Оно молчит, отец! Оно смеется над вами!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Но я хочу — и оно говорит! Туда, в эту синюю глубину, посылаю я мой взор, и он скользит в пространствах и настигает то, чего никогда еще не видел человек. Я зову, и оттуда, из мрака преисподней, выползает на мой зов трепещущая тайна. Она корчится от злобы и страха, и грозит раздвоенным языком, и моргает ослепшими глазами — бессильное, жалкое чудовище. И тогда я радуюсь, и тогда я говорю в века и пространства: привет тебе, сын вечности! Привет тебе, мой неизвестный и далекий друг!

М а р у с я. Но смерть, но безумие, но дикое торжество рабов? Отец, я не могу уйти от земли, я не хочу уходить от нее: она так несчастна. Она дышит ужасом и тоской,— но я рождена ею, и в крови моей я ношу страдания земли. Мне чужды звезды, я не знаю, кто обитает там... Как подстреленная птица, душа моя вновь и вновь падает на землю.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Смерти нет.

М а р у с я. А Николай? А сын твой?

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Он в тебе, он в Пете, он во мне—он во всех, кто свято хранит благоухание его души. Разве умер Джордано Бруно?

М а р у с я. Он был велик.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Умирают только звери, у которых нет лица. Умирают только те, кто убивает, а те, кто убит, кто растерзан, кто сожжен,— те живут вечно. Нет смерти для человека, нет смерти для сына вечности.

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Колюшка! Колюшка!

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. В храмах древних поддерживался вечный огонь. Испепелялось дерево, выгорало масло, но огонь поддерживался вечно. Разве ты не чувствуешь его — тут, везде? Разве в себе не ощущаешь его чистого пламени? Кто дал тебе эту нежную душу, чья мысль, улетевшая из бренного тела, живет в тебе,— ты можешь ли сказать, что это мысль твоя? Твоя душа — лишь алтарь, на котором свершает служение сын вечности! (Протягивает руку к звездам.) Привет тебе, мой неизвестный, мой далекий друг!

М а р у с я. Я пойду в жизнь.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч. Иди! Отдай ей то, что ты взяла у нее же. Отдай солнцу его тепло! Ты погибнешь, как погиб Николай, как гибнут те, кому душой своей, безмерно счастливой, поддерживать вечный суждено огонь. Но в гибели твоей ты обретешь бессмертие. К звездам!

П е т я. Ты плачешь, отец. Дай поцеловать мне руку, дай!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Уж ты... не плачь, отец. Как-нибудь... проживем...

М а р у с я. Я пойду. Как святыню, сохраню я то, что осталось от Николая,— его мысль, его чуткую любовь, его нежность. Пусть снова и снова убивают его во мне — высоко над землей понесу я его чистую, непорочную душу.

С е р г е й  Н и к о л а е в и ч (протягивая руки к звездам). Привет тебе, мой далекий, мой неизвестный друг!

М а р у с я (протягивая руки к земле). Привет тебе, мой милый, мой страдающий брат!

И н н а  А л е к с а н д р о в н а. Колюшка... Колюшка!..

 

Занавес

 

3 ноября 1905 г.

Яндекс.Метрика