Подобно птичке,
которая по зернышку клюет и всегда сыта бывает, русский интеллигент отовсюду
подбирает крупицы мудрости, не брезгуя ими даже в том случае, если они свалились
с мужицкого стола. Нельзя не почтить в нем этого стремления, благодаря которому
он и не сеет и не жнет, а в то же время в своей фрачно-лилейной красоте малым-мало
уступает Соломону. В особенном почете у интеллигента находится народная пословица:
«Один в поле не воин», и ею как магическим ключом можно отпереть для обзора
и изучения почти всякую интеллигентную душу. И как всякую любимую и почитаемую
вещь интеллигент обделал пословицу в ценные теоретические рассуждения и переплел
в ослиную кожу.
Один в поле не воин. Не знаю, у кого из наших достойных предков вырвалась эта
горестная фраза, но, кто бы он ни был и с какой бы ратью ему сражаться в одиночку
ни приходилось: с несметным ли полчищем татарским или с темной тучей подьячих,
целовальников и опричнины, я с величайшим удовольствием отыскал бы его могилу,
чтобы вбить в нее осиновый кол. И я буду очень благодарен всякому, кто укажет
мне эту могилу,— только прошу комиссионеров не приходить, а также предупреждаю,
что мне нужна могила именно первого провозгласителя означенной горестной фразы,
но никак не тех, кто ее за ним повторял. Дело в том, что у меня не хватит времени,
а в русских лесах — осины, чтобы достойно почтить все такие могилы.
Много говорилось
и до сих пор говорится о славянской розни, о чисто славянской неспособности
в какой-либо прочной организации, о их вечном стремлении действовать вразброд
и в одиночку — и все это положительная неправда, даже более того — клевета.
Никто с такой силой не жаждет организации, никто с таким усердием не делает
ее conditio sine qua non 1, как славянин, в частности
русский обыватель. Только в организации он сознает — себя человеком, у которого
есть ноги, руки, язык. Без организации — он нуль, тряпка грязная, пятно, мокрая
курица, все что угодно, но только не человек. Дайте ему организацию, зарегистрируйте
его, наделите его членским билетом, форменным платьем и правилами поведения
— и он почувствует в себе силы Сампсона, и если не унесет на своих плечах Никитских
ворот, то только потому, что они есть понятие отвлеченное. С другой стороны,
нет существа более беспомощного, более пассивного, нежели неорганизованный интеллигент;
для всех кулаков, как вольнопрактикующих, так равно и зачисленных в штаты, это
самый лучший, самый подходящий материал для упражнений. В результате — тысяча
одно безобразие, какими кишит повседневная жизнь.
— Что же я один-то поделаю,— с горьким презрением к своим силам говорит интеллигент,
на глазах которого совершалось одно из таких безобразий.— Сам еще в участок
попадешь, Дон-Кихотом прослывешь.
Кстати будет заметить здесь, что всякий порядочный, уважающий себя обыватель,
несомненно, предпочитает, чтобы его назвали Василием Чуркиным, нежели Дон-Кихотом.
Назвать же его Гамлетом — это значит прямо польстить ему, но Дон-Кихот... Не
оттого ли так случилось, что «Дон-Кихота» он читал только в переделке для детей
младшего возраста?
Быть первым, быть одному, это такое жуткое положение для обывателя, словно
сам он и все ему подобные извеку страдают агорафобией. Даже такие отрицательные
действия, как бросанье водки, обыватели предпочитают совершать скопом: на днях
в Петербурге после какой-то лекции было предложено присутствовавшим отказаться
на год от употребления водки, и 30, не то 40 человек с готовностью отозвались.
На миру и смерть красна! Что же касается положительных действий, то одиночный
интеллигент к ним решительно не способен даже в том случае, если действия заключаются
в скромнейшем проявлении своей индивидуальности и охране ее. С раннего утра
до поздней ночи интеллигент совершает бесчисленное множество нецелесообразных,
даже глупых поступков, над которыми сам же смеется в тиши своей спальни мефистофельским
смехом — и не в силах отказаться ни от одного из них. С уверенностью можно сказать,
что почти в каждую минуту своей жизни он делает то, чего ему не хочется: бодрствует,
когда хочется спать, спит в моменты наивысшего бодрствования, читает, когда
хочется говорить, и говорит, когда тянет к книге. У него есть какой-нибудь пяток
или десяток людей, беседа и общение с которыми дает ему действительное удовольствие,—
и каждый день, с проклятием на устах, он таскается по людям, которые надоели
ему до тошноты, сам надоедает им до тошноты и настойчиво, со слезами в голосе
зовет их к себе в гости. Ни одеться, ни причесаться он не смеет так, как ему
хочется, и больше всего в мире боится, чтобы его как-нибудь случайно не приняли
за самостоятельную единицу, а не за единого от стада черных, пестрых или рябых.
Будучи, однако, по природе блудливым, он старается в этих узких пределах стадности
что-нибудь мошеннически урвать на свою пользу: фрак пустить на два пальца длиннее,
этакий галстук заведет. Таких новаторов очень легко узнать в толпе по их виду
еще не пойманного мошенника, за которым, однако, уже гонится полиция. И немногие
понимают, сколько позорного и холопского в этом отречении от своей личности,
своих вкусов и желаний, и насколько в своем стремлении принизиться и обезличиться
они приближаются к тому своему предку, который под всякой бумагой подписывается:
твой недостойный раб «Ивашка».
Неспособные работать в одиночку, они ненавидят всеми силами своей Ивашкиной
души одиноких и смелых работников, ненавидят, как больной ненавидит здорового,
как преступник ненавидит судью. Случается, на наших глазах гибнут одинокие борцы
— слыхали ли вы когда-нибудь слово искреннего сожаления о их судьбе, горячего,
не фарисейского участия?
— Не суйся!
Вот та обычная, злорадная формула, какой засидевшийся интеллигент провожает
в могилу своего погибшего брата.
— Не суйся!
И эти люди смеют обвинять жизнь, жаловаться на несправедливость, толковать
о своих «идеалах»!
__________
1
обязательное условие (лат.).