Самая резкая и
самая глубокая черта, более того: основание художественной индивидуальности
Горького — это его деспотизм. Повелитель, властелин, деспот, не терпящий ни
в ком противоречий, даже в себе самом. Если Горький противоречит Горькому, то
он просто прикрывает его шапкой; и пусть под шапкой две головы — снаружи полное
единство.
Почти невозможно
представить этого художника с его огромным дарованием — без жезла, без посоха
учительского, иногда просто без дубинки. Он из тех проповедников мира и любви,
которые невнимательных слушателей отечески бьют книгой по голове; это ничего,
что переплет тяжел и углы железные. Если и прошибется непрочная голова, то в
этом повинна она же, а не пламенеющий учитель.
Как великий деспот,
он воин и завоеватель: всегда он завоевывает, всегда покоряет, и иные отношения
между людьми ему органически неприятны. И оттого в его художественном
царстве нет мира, и оттого там вечное bellum omnium contra omnes 1
. Все дерутся, а потом приходит он сам, крайне взбешенный этой дракой, и сразу
всех завоевывает: смолкают все голоса и крики, и только его властительный голос
не спеша доколачивает еще барахтающихся. Это называется — конец романа.
Любопытно проследить
эту странную борьбу художника-деспота с образами, им же самим созданными. С
талантом, изумительным по свежести и непосредственной силе, языком — по богатству,
быть может, единственным во всей русской литературе — он в начале каждого романа
(хотя бы «Детства») любовно, внимательно и нежно вырисовывает каждого из своих
воителей и воительниц. Скульптура плохая, Горький не скульптор, но живопись
очаровательна по силе, богатству и яркости красок: живет каждый и каждая, мощно
проявляются во всем своеобразии своей индивидуальности. Свой характер и свой
язык у всякого в этом еще не завоеванном царстве; и лишь изредка, как напоминание
о власти единого, как предчувствие предстоящего разгрома — горьковский афоризм
в неподходящих устах.
Но уже скоро Горькому
становится тесно и обидно в этой толпе своемыслящих. Все говорят, а он что же?
Так он и будет молчать? Сам их сотворил, а сам молчи и слушай? И подобно Хроносу,
пожирающему своих детей, одного за другим, помаленьку проглатывает и Горький
своих героев. Делается это таким способом, что на две-три фразы, сказанные героем
от себя и действительно своим голосом, Горький заставляет их произнести еще
одну, горьковскую фразу — как бы от своего имени. Пропорция небольшая, и так
как делается это постепенно и количество горьковских фраз увеличивается не сразу,
то и читатель привыкает к отраве, как Митридат к яду. Читает и думает, что это
все прежние, и того не замечает, что от прежних осталась одна рачья скорлупа,
яростно начиняема Горьким его собственным содержанием и собственными державными
мыслями, как и поучениями.
И наступает момент,
когда в романе наместо живых образов живых людей появляются целлулоидовые раскрашенные
куколки с полой сердцевиной, почти невесомые и уже совсем мертвые. Говорят они
еще больше, чем вначале, но это уже не их голос, а голос искусного чревовещателя
Горького, оставшегося, наконец, полным и единственным победителем на поле этой
необыкновенной битвы.
Один он говорит
и невозбранно утверждает, что и требовалось, в сущности, с самого начала. Слились
все лица и характеры, столь резко очерченные на первых страницах, уже и не разберешь
по речи, кто мужчина, а кто женщина, и для всех установлена одна обязательная
психология — самого Горького. Так хочу, так приказываю.
Проник в печать
недоуменный вопрос, — по-видимому, читательский: неужели Горький в «Детстве»
так хорошо запомнил все речи бабушки, деда и других? Приводит как подлинные.
И на том основании, что запомнить так нельзя, осудили художника как бы за некоторую
ложь. Это — недоразумение. Конечно, запомнить нельзя, и никто не запоминает,
и Толстой не по памяти и не по стенографической записи воссоздавал рассказ своего
Карла Ивановича; больше того: будь это действительно запомнено и записано, оно
не имело бы никакого художественного значения. И здесь Горький — особенно в
речах бабки, до конца сохранивший некоторую самостоятельность, — действовал
как истинный художник, одаренный воображением памяти, а не подлинной, лишенной
творческой силы, ненужной памятью фактов.
И не в этом худое,
а в том, что сам художник, неудержимо стремясь к власти, портит свое чудесное
создание. И не в том худое, что учит миру и любви — учить надо, а в том, что
невнимательных и несогласных бьет тяжелой книжкой по голове... Метод неправильный
и с духом учения не вполне согласный!
___________
1
война всех против всех (лат.).